39

— Елена!

Что-то ее беспокоило.

— Елена!

Пожалуйста, не надо больше боли. Сейчас боли не было, но она могла вспомнить... о, не надо больше борьбы за воздух...

— Елена!

Нет... пусть все идет как идет. Елена мысленно отодвинула все, что беспокоило ее слух и ее сознание.

— Елена, прошу тебя...

Ей хотелось одного — спать. Вечно.

— Черт тебя побери, Шиничи!

Дамой взял в руки снежный шарик с маленьким лесом, когда Шиничи нашел исходящее от него размытое сияние Елены. В шарике было несколько десятков елей, гикори, сосен — все они росли на абсолютно прозрачной внутренней мембране. Маленький человечек — если бы можно было предположить, что человека можно уменьшить настолько, чтобы он поместился в этот шарик, — видел бы деревья над головой, деревья за спиной, деревья во все стороны — и, пройдя по прямой, вернулся бы в исходную точку, куда бы ни шел.

— Это развлечение, — мрачно сказал Шиничи, внимательно разглядывая Дамона из-под ресниц. — Детская игрушка. Игрушка-ловушка.

— Тебя развлекают такие штуки? — Дамон швырнул шарик на кофейный столик из топляка, стоящий в изысканном домике — тайном убежище Шиничи. Тут- то он понял, почему этот игрушечный шарик был небьющимся.

Дамону пришлось сделать маленькую паузу — всего на одну секунду, — чтобы взять себя в руки. Возможно, Елене осталось жить всего несколько мгновений. Ему надо было быть внимательнее с выбором выражений.

Но, когда эта секунда миновала, из его уст полился поток слов — в основном по-английски и в основном без ненужной брани и даже оскорблений. Ему незачем было оскорблять Шиничи. Он просто пообещал — нет, он дал клятву, что сделает с Шиничи что-нибудь такое, что ему периодически приходилось видеть за его долгую жизнь, прожитую среди людей и вампиров с извращенным воображением. В конце концов Шиничи понял, что вампир не шутит, и Дамой оказался в шарике, а у его ног лежала вымокшая Елена. Ее состояние было хуже, чем подсказывали ему самые худшие опасения. Вывих и множественные переломы правой руки и жутко раздробленная левая голень.

Как ни жутко ему было представлять себе, как она бредет по лесу, растущему в шарике, — по правой руке струится кровь от плеча до локтя, левая нога волочится, как у раненого зверя, — реальность оказалась еще хуже. Волосы, насквозь мокрые от пота и грязи, разметались по лицу. И она была не в своем уме — в прямом смысле этого слова; она была в лихорадке, она разговаривала с людьми, которых здесь не было.

И она становилась синей.

Всех ее сил хватило только на то, чтобы порвать один-единственный побег ползучего растения. Дамон принялся рвать их горстями и яростно выдергивал из земли, если они пробовали сопротивляться или обвиваться вокруг его запястья. Ровно за секунду до смерти от удушья Елена сделала глубокий вдох, но так и не пришла в сознание.

Это была не та Елена, которую он помнил. Когда он взял ее на руки, она не сопротивлялась и не соглашалась — она не реагировала. Она потеряла рассудок от лихорадки, от истощения, от боли, но один раз, наполовину придя в себя, она поцеловала его руку сквозь свои мокрые растрепанные волосы и прошептала: «Мэтт... найди... Мэтта». Она не понимала, кто он, — она вряд ли понимала, кто она сама, — но заботилась о своем друге. Этот поцелуй словно каленым железом прожег всю его руку от кисти до плеча, и с этого момента он стал контролировать ее разум, стараясь изгнать из него ощущение боли — убрать куда угодно — в ночь — в самого себя.

Он обернулся к Шиничи и сказал голосом, в котором сквозил ледяной ветер:

— Лучше всего для тебя будет, если ты придумаешь, как залечить ее раны... Причем немедленно.

Прелестный домик был окружен теми же деревьями, что росли в снежном шарике, — вечнозелеными гикори и соснами. Огонь стал сиренево-зеленым, когда Шиничи прикоснулся к нему.

— Вода уже почти вскипела. Пусть она выпьет чаю вот с этим, — он протянул Дамону почерневшую серебряную фляжку некогда изящной работы, от которой остались лишь грустные воспоминания, и заварочный чайник, на дне которого лежали несколько сломанных сухих листьев и еще что-то малоаппетитное.

— Проследи, чтобы она выпила как минимум три четверти чашки. Тогда она уснет и проснется почти как новенькая.

Потом он ткнул Дамона локтем под ребра.

— А можешь дать ей всего несколько глотков — вылечишь ее наполовину, а потом дашь понять, что от тебя зависит, дать ей еще... или не давать. Так сказать... в зависимости от того, насколько она готова к сотрудничеству...

Дамон молча отвернулся. «Если он будет у меня перед глазами, — думал он, — я его убью. А он может мне еще пригодиться».

— А если ты действительно хочешь ускорить процесс выздоровления, добавь немного своей крови. Некоторым правится делать вот как, — голос Шиничи от возбуждения звучал все быстрее и быстрее: — Выясняешь, насколько сильную боль человек может вынести, а потом, когда он уже начинает умирать, даешь ему чай и кровь — и начинаешь все сначала... а если он с прошлого раза тебя запомнил... это бывает очень редко... он обычно готов перенести любую боль, лишь бы у него был шанс поквитаться с тобой... — Тут Шиничи хихикнул, и Дамону показалось, что тот не в своем уме.

Но когда Дамон резко повернулся к Шиничи, ему пришлось сдержаться. Шиничи превратился в светящийся огненный контур самого себя, от которого исходили языки пламени, как на фотографиях солнечных вспышек. Дамона едва не ослепило, и он понимал, что его и должно было ослепить. Он сжал в руках серебряную фляжку так, словно держался за собственный здравый рассудок.

Может быть, так оно и было. У него явно был провал в памяти... потом он вдруг вспомнил, как пытался найти Елену... или Шиничи. Елена была с ним, а потом внезапно куда-то исчезла, и виноват в этом мог быть только Шиничи.

— Тут есть современная ванная комната? — спросил Дамой у Шиничи.

— Тут есть все, что ты пожелаешь; просто реши, что именно, перед тем как открыть дверь, и отопри ее этим ключом. А сейчас... — Шиничи потянулся, прикрыв золотые глаза. Он лениво пробежал рукой по блестящим темным волосам с огненными кончиками. — Сейчас пойду посплю под кустом.

— Это единственное, чем ты занимаешься? — Дамон даже не пытался скрыть издевательские интонации.

— Еще я развлекаюсь с Мисао. И дерусь. И хожу на турниры. Они... в общем, тебе надо сходить разок и посмотреть самому.

— Никуда я не пойду, — Дамон даже думать не хотел, что этот лис со своей сестрой называют развлечениями.

Шиничи протянул руку и снял с огня маленький котелок, заполненный кипящей водой. Он вылил бурлящую воду на кучку из древесной коры, листьев и другой мелочи, лежащей на дне потертого металлического чайника.

Почему бы тебе прямо сейчас не пойти на поиски куста? — сказал Дамон, и это было не просто предложение. Ему надоел этот лис, который уже сделал все, что от него требовалось; Дамону плевать было на трюки, которые Шиничи мог проделать с кем-нибудь другим. Единственное, чего он хотел, — это побыть наедине... наедине с Еленой.

— Не забудь: если хочешь, чтобы она продержалась какое-то время, сделай так, чтобы она выпила все. Иначе ею нельзя будет пользоваться, — Шиничи процедил сквозь мелкое сито темно-зеленую заварку. — Лучше всего — пока она еще не проснулась.

— Ты когда-нибудь отсюда уберешься?

Когда Шиничи перешагнул через трещину между измерениями, внимательно следя за тем, чтобы свернуть под нужным углом и выйти в реальный мир, а не в какой-нибудь другой шарик, он был в ярости. Ему хотелось вернуться и избить Дамона до полусмерти. Ему хотелось активировать сидящего в Дамоне малаха и сделать так, чтобы он... нет, конечно, не убил сладенькую Елену. Она была цветком, нектар которого Шиничи еще не попробовал, и он не торопился зарыть ее в землю.

Что же касается остальной части его плана... да, он принял решение. Теперь он знал, что будет делать. Это будет наслаждение — смотреть, как они мирятся с Дамоном, а сегодня ночью, на празднике Полной лупы, снова выпустить монстра на свободу. Пусть Дамон поверит, что теперь они «союзники», а потом, в самый разгар их милой вечеринки, он снова сделает Дамона одержимым. Покажет, что Дамоном все это время управлял он, Шиничи.

Он подвергнет Елену таким мукам, о существовании которых она даже не подозревала, и она умрет в изысканной агонии... от руки Дамона. Хвосты Шиничи в восторге задрожали от предвкушения. А пока пусть шутят и смеются. Месть вызревает со временем, а Дамона и правда нелегко контролировать, когда он в ярости.

В этом было больно признаваться, но его хвост — материальный, посередине, — болел, потому что Дамой позволил себе недопустимо жестокое обращение с животными. Когда Дамоном владели сильные чувства, Шиничи приходилось тратить все свои силы, чтобы держать его под контролем.

Но на празднике Дамон станет спокойным и мирным. Он будет доволен собой, потому что они с Еленой наверняка придумают какой-нибудь идиотский план, чтобы остановить Шиничи.

Вот тут-то и начнется настоящее веселье.

Перед тем как умереть, Елена станет восхитительной рабыней.

Когда китсунэ ушел, Дамон почувствовал, что может вести себя более естественно. Не выпуская из-под жесткого контроля разум Елены, он взял в руки чашку. Перед тем как дать ее содержимое Елене, он сделал глоток сам и выяснил, что вкус у снадобья разве что чуть менее тошнотворный, чем запах. Однако у Елены не было выбора, она ничего не могла сделать по своей воле, и мало-помалу количество жидкости уменьшалось.

А потом уменьшилось и количество крови у Дамона в жилах. Но Елена по-прежнему была без сознания и не могла ничего решать сама.

А потом она вдруг заснула, и Дамон не имел к этому никакого отношения.

Дамон беспокойно шагал по комнате. Воспоминания были похожи на обрывки сна, плавающего у него в голове. Вроде бы там была Елена, которая пыталась выпрыгнуть из «феррари», несущегося на скорости 100 километров в час, чтобы убежать... от кого?

От него?

Почему?

Как ни крути, нелучшее начало.

И это было все, что он помнил! Черт побери! Когда он пытался вспомнить, что произошло непосредственно перед этим, он натыкался на провал. Он сделал что- то плохое со Стефаном? Нет, Стефан тогда уже ушел. С ней был тот, другой парень, Мудд. И что произошло?

Черт, черт, черт! Надо было понять, что случилось, чтобы суметь объяснить все Елене, когда она проснется. Он хотел, чтобы Елена ему верила. Он и не хотел, чтобы она стала для него приключением с питьем крови на одну ночь. Он хотел, чтобы она сама выбрала его. Он хотел, чтобы она поняла, насколько лучше она подходит ему, чем его брату — бабе и тряпке.

Его Принцесса Тьмы. Вот для чего она создана. А он — ее король, ее супруг — как она сама пожелает. Когда она научится смотреть на мир более здраво, то поймет, что это не так уж важно. Важно только одно — они должны быть вместе.

Он посмотрел на ее тело, прикрытое легкой простыней, — бесстрастно — нет, с явственным чувством вины. Dio mio! [Боже мой! (итал.)] — а если бы он ее не нашел? У него в голове сменялись картинки: вот так она задыхается среди ползучих растений... вот, спотыкаясь, идет вперед... вот лежит здесь бездыханной... вот целует его руку...

Дамон сел и ухватил пальцами переносицу. Почему она оказалась с ним в «феррари»? Она на что-то сердилась. Нет, не то слово. Точнее было бы сказать — она была в ярости, но одновременно она безумно боялась. Боялась его. Сейчас он уже мог увидеть мысленным взором, как она прыгает из несущейся машины, — но ничего из того, что было перед этим, он так и не вспомнил.

Он что, тронулся умом?

Что с ней сделали? Нет... Дамон усилием воли запретил себе задавать этот легкий вопрос и задал вопрос настоящий — что он с ней сделал? По глазам Елены, синим, с золотыми искорками, цвета лазурита, было легко читать, даже не прибегая к телепатии. Что... он... сделал с ней такого? Чем напутал ее настолько, что она предпочла выпрыгнуть из машины на полном ходу, лишь бы убежать от него?

Он поддразнивал того белокурого парня — Матта... Шматта — неважно. Они были втроем, и они с Еленой... Черт возьми! Отсюда и до того места, как он очнулся за рулем «феррари», в его памяти была зияющая пустота. Он помнил, как спас Бонни в доме у Кэролайн, помнил, как опоздал на встречу со Стефаном, которая была назначена на 4.44, но после этого память сохранила лишь какие-то обрывки. Шиничи, maledico [Полклятье! (итал.)]! Чертов лис! Он явно знал больше, чем рассказал Дамону.

Я всегда... был сильнее... своих врагов, подумал он. Я всегда... владел... ситуацией.

Тут он услышал негромкий звук и через мгновение оказался рядом с Еленой. Ее синие глаза были закрыты, но ресницы подрагивали. Начала просыпаться?

Он заставил себя приспустить простыню с ее плеча. Шиничи был прав. Было много запекшейся крови, но кровообращение стало более нормальным, он это чувствовал. Хотя было и что-то ужасно неправильное... Нет, он не поверил своим глазам.

Дамон едва удержался, чтобы не заорать от отчаяния. Этот чертов лис оставил ее с вывихнутым плечом.

Сегодня Дамону решительно не везло.

И что теперь? Звать Шиничи?

Исключено. Сегодня вечером он не сможет видеть лиса и не хотеть его прикончить.

Придется вправлять плечо самому. Обычно для такой работы нужны двое, но у него не было других вариантов.

По-прежнему держа разум Елены мертвой хваткой, так чтобы она ни в коем случае не проснулась, он приступил к мучительной процедуре — стал вытягивать плечевую кость еще сильнее, пока, наконец, не смог отпустить ее и услышать сладкое «шмяк», означавшее, что кость встала на место. Он выпустил ее руку. Голова Елены моталась из стороны в сторону, губы запеклись. Он налил еще немного волшебного чая Шиничи, обладающего способностью сращивать кости, в потертую чашку, потом, подхватив слева, бережно приподнял голову Елены и поднес чашку к ее губам. Наконец он дал ее сознанию немного воли; она начала поднимать правую руку и тут же уронила ее.

Дамон вздохнул и наклонил ее голову, держа чашку так, чтобы чай стекал ей в рот. Елена покорно глотала. Это напомнило ему о Бонни... но Бонни не была так ужасно изранена. Дамон знал, что он не может вернуть Елену ее друзьям в таком состоянии — от сорочки и джинсов остались одни клочки, и все тело было в засохшей крови.

Может быть, тут можно что-то сделать. Дамон подошел ко второй двери, ведущей из спальни, мысленно сказал «ванная — нормальная ванная», открыл замок и шагнул в дверной проем. Она оказалась в точности такой, как он ее себе представил, — белая, безупречно чистая, а на краю ванны лежит в ожидании гостей огромная стопка полотенец.

Дамон смочил одно из них теплой водой. Он уже усвоил, что раздевать Елену и класть ее в теплую воду лучше не стоит. Ей было нужно именно это, но, если кто-нибудь узнает, ее друзья вынут у него из груди бьющееся сердце и сделают из него шашлык. Ему даже думать об этом не надо было — он просто знал, и все.

Он вернулся к Елене и стал осторожно вытирать с ее плеча засохшую кровь. Она что-то пробормотала, дернула головой, но он не останавливался, пока плечо — вернее, та его часть, что проступала через разорванную одежду, — хотя бы по виду не стало нормальной.

Потом он взял второе полотенце и принялся за ее лодыжку. Она все еще была распухшей — какое-то время от бега Елене придется воздержаться. Больше берцовая кость — первая из двух костей голени — отлично срослась, Лишнее доказательство того, что Шиничи и Ши-но-Ши не испытывали нужды в деньгах — иначе они выбросили бы этот чай на рынок и сделали на нем состояние.

— Мы смотрим на вещи... иначе, — говорил ему Шиничи, вперив в Дамона взгляд своих странных золотых глаз. — Деньги для нас не очень важны. А что важно? Предсмертная агония старого мошенника, который мучается в страхе от того, что попадет в ад. Зрелище того, как он покрывается потом, пытаясь припомнить свои давно забытые проделки. Первая слезинка ребенка, впервые испытавшего страх одиночества. Чувства неверной жены в тот момент, когда муж застал ее с любовником. Девственница... ее первый поцелуи и ночь, полная открытий. Брат, готовый умереть за брата. Такие вот штуки.

И еще много разных «штук», о которых нельзя говорить в приличном обществе, подумал Дамон. Многие из них были связаны с болью. Они были эмоциональными пиявками, высасывающими чувства смертных, чтобы компенсировать пустоту своих душ.

Ему стало дурно, когда он попытался представить себе — измерить — всю ту боль, что испытала Елена, когда выпрыгнула из машины. Она не могла не понимать, что ее может ждать мучительная смерть, — и все-таки она предпочла ее, лишь бы не оставаться с ним.

На этот раз, перед тем как выйти в дверь, за которой перед этим была ванная с белым кафелем, он мысленно произнес: «Кухня, нормальная кухня, где в морозилке много пакетиков со льдом».

И снова он не был разочарован. Он оказался в абсолютно мужской кухне, с хромовой бытовой техникой и черно-белым кафелем. Морозилка — шесть пакетиков со льдом. Взяв три из них, он вернулся к Елене и приложил один к плечу, второй — к локтю, третий — к лодыжке. Потом вернулся на кухню, сияющую безукоризненной красотой, за стаканом ледяной воды.

Устала. О, как она устала.

Елене казалось, что все ее тело налилось свинцом.

Каждая мышца... каждая мысль... все было придавлено свинцом.

На мгновение Елена вспомнила, что ей срочно надо что-то делать — или, наоборот, чего-то не делать, — но она не могла ухватить эту мысль, та была слишком тяжелой. Как и все остальное. Она даже глаза не могла открыть.