4. Потерявшая рассудок

— Не смешно, Лилиан. Ты бы знала, как жутко видеть одно и то же незнакомое лицо во снах.

— Не лицо — глаза. Ты сама их расширила до человека.

Лилиан, отодвигаясь от тарелки, склонила голову набок. Обед успел остыть, пока они от обсуждения здоровья, головных болей Мирайи дошли до псевдоэротических снов. Но то ли из-за шума столовой: обрывков склизких фраз о коротких юбках, сопровождаемых кучей мата, то ли из-за того, что Лил навидалась в жизни кошмаров и по более — она не видела поводов для беспокойства. Да, не её чуть не размазали по полу или стенке. Но ведь и не Мирайю тоже?

— Забавно, как ты охотнее веришь в опасность, таящуюся во снах, — произнесла Лил, а про себя дополнила: «и плюёшь на мои слова, сказанные в воскресенье».

Мирайя ничего не ответила. И собирая пальцем по столу хлебные крошки, вновь погрузилась в события прошлого вечера:

«Десять».

Чёрно-белые пятна заиграли перед глазами. Ясность приходила сквозь туман, сквозь годы и века, тысячелетнюю историю, и от того казалась незнакомой, ненастоящей. Мирайя как-то неожиданно включилась в мир, где серые краски сменились на лиловые, где стены вместо искалеченной «Герники» украшали полароидные снимки, рисунки маков и лилий. Где были и живые цветы — любимая королевская бегония, подаренная Алексом на Рождество. Но даже её бордовые листья вдруг представились Мирайе чужими. Это была та же самая комната, которую она оставила пару дней назад, но от чего в ней было страшно теперь? Мирайя не вставала, боясь пошевелить мизинцем, думала: «Может быть, это сон? И человек в чёрном окажется под кроватью? Протянет руку, утащит обратно в подвал... Может быть, это явь? И я сама выторговала у него возвращение... выторговала верой...»

Мирайя перевернулась набок. «Всё вокруг видно, но не ясно, где я». Если это всего лишь сон, от которого невыносимо болела голова и пекло щёки, то, когда она успела заснуть? Почему не пошла в дом на холме, как планировала? Неужели так действовали таблетки, ластиком стирая и мысль, и слово, и дело? Вероятно, да. Транквилизаторы не оставляли ей ни выбора, ни контроля, и поэтому Мирайя хваталась за анальгин. Вот он-то предлагал: следовать дозировке, предписанной врачами, или поддаться пульсации в висках. Мирайя села — предметы вокруг двоились. Столик, оранжевая баночка на нём вертелись перед глазами. Мирайя потянулась за ней, открыла трясущейся рукой и без воды проглотила круглую таблетку. «Кошмар или сон? Мирайя или Мира?»

Её кто-то заделом локтем. «Мирайя или Мира?» Язвенный смех раздался за воспоминанием: позади на пол разлилась вода. Мирайя никак не реагировала на разворачивавшийся вокруг хаос, и это насторожило Лил:

— Может, помимо жуткости было что-то ещё?

Пальцы Мирайи замерли. Она подняла глаза.

— Что «ещё»?

— Стыд. У вас с Алексом точно не очередной кризис в отношениях? — Лилиан говорила о их расставании зимой, длившемся шесть солёных дней.

— Причём тут Алекс?

Мирайя будто действительно нуждалась в пояснении, но Лил не успела ответить. Ко столу подошёл Алекс и прежде, чем поцеловать Мирайю в макушку, улыбаясь спросил:

— Значит меня обсуждаете?

Он сел рядом, и Мирайя положила голову ему на плечо: на мягкий свитер под цвет зелёных глаз.

— Молчишь? Даже не скажешь, что соскучилась?

Алекс покрывал редкими поцелуями лицо и волосы любимой девушки. С последнего прошло трое суток, и они оба поняли, что истосковалась по нежности. Мирайя прикрыла глаза: наконец ей стало спокойно. Тело её расслабилось, она могла бы тут же уснуть, уверенная, что защищена от любого кошмара. И в этом сладком полудрёме с её губ слетели слова:

— Произнеси моё имя.

— Мирайя... — сначала Алекс удивился просьбе. — Милая моя, Мирайя, ты всё-таки не разучилась говорить.

«Ми-рай-я» — про себя растягивала она. «Точно. Так правильно».

— Ты самый лучший, — она заглянула ему в глаза и еле коснулась губами кнопки-носа.

— Люблю тебя.

Алекс тоже ответил поцелуем, и на его губах остался лёгкий след от помады. Неизменно красной, которую Мирайя любила так же сильно, как и Алекса. Но сам он никогда бы не поставил Мирайю в один ряд с баскетболом. Даже сейчас он сидел с ней, а не другими баскетболистами через несколько столов. Те обсуждали предстоящую игру, баллы и стратегию, но Алекса не прельщали, не напрягали их выкрики. И внимание ему не было нужно, как сидевшему в объятиях чирлидерши Филиппу, который, выдвигая план действий, сопровождал его шутками, достаточно смешными, чтобы над ними смеялась вся команда. Так думал Филипп, но дело вовсе не в шутках.

Рин подошёл незаметно. Вяло подкидывая зелёное яблоко, взглядом цеплялся за наиболее оживлённый стол. Мирайя открыла глаза и от неожиданности чуть вскочила:

— Рин! Ты чего стоишь?

— Любуюсь... Вот, держи, — он протянул яблоко с улыбкой на лице. — Тебе полезно будет.

Не собираясь садиться, Рин похлопал себя по карманам. И, морщась, это прокомментировала Лил:

— Ты ведь только что курил. Я отсюда чувствую.

— Да, — он достал спасительную пачку. — И снова пойду.

— Ты в курсе, что столько курить вредно? — Филипп подошёл со спины и положил руку на плечо Рина. Какой-то остаточный смех вырывался из его рта, но ни в ком не находил поддержки.

— У тебя хорошее настроение, Филипп?

— Просто рад тебя видеть, Мирайя.

Он обворожительно улыбнулся, на что Мирайя закатила глаза:

— Не ври.

— Алекс, успокой свою девушку. Что она постоянно ко мне цепляется?

— Потому что ты придурок, — ответила она на удивление серьёзно.

Филипп на миг растерялся, но он привык переводить всё в шутку. Ведь клоуну можно показать лишь язык, даже не средний палец.

— И я тебя люблю, дорогая.

***

Горячая ванна снимала напряжение с плеч, шеи и спины, избавляла от мыслей, назойливых вопросов. Кожа краснела, впитывая болезненно-приятную лёгкость, а испарина проступала на лбу. Мирайя наслаждалась жаром, готовила в нём себя для пустоты и иссушала от образов разум. Но вдруг пробрался один. Чужие губы, руки, пальцы... на теле против воли. Мирайя зажмурилась, скривилась. От чего они живее жизни, никак не могли забыться?

Она окунулась в воду с головой, возвращая ощущение моря, спокойствия. Ей чуждо было плавание — Мирайя любила море само по себе: непосредственным, независимым, разным. Ей было приятно смотреть, слушать и, может, однажды разгадать его секрет. Пусть пока и невдомёк, что непосредственность та ютилась с обманом, а независимость — с нелюдимостью. Но куда проще было знание, что пенная ванна и вишнёвый аромат не заменят солёности, свежести, накатывающих волн — хотя Мирайя отвергала и это тоже. Пока пена, щекотавшая нос, и затекавшая в уши вода не опротивели в край, она не вынырнула.

Ванная комната погрузилась в туман, пряча отражение за белой пеленой: потёкшую тушь, разбросанные баночки и тюбики в раковине, искусственный пыльный фикус. Искусственным было и желание находиться дома, где на место покоя заступило расстройство, а голова кружилась, налившись свинцом.

Если Мирайя и любила высокие температуры, то тело её — нет. Пошатываясь, она подошла к зеркалу, упорно скрывавшему один лишь недостаток. И спустя движение руки ей открылась картина, достойная кисти Боттичелли: нежная кожа, усыпанная созвездиями-родинками, трогательный в своей растерянности взгляд, гармония изгибов и форм. Мирайя замотала длинные волосы в белоснежное полотенце, и изъян оголился. На шее сияло пятно тёмно-фиолетового цвета.

— Какая мерзость, — она дотронулась до него, как бы пытаясь вспомнить причину появления. И догадка ошпарила кипятком, заставив отдёрнуть руку.

— Невозможно. Бред.

Мысль не хотела укладываться в голове, отчаянно петляя, цеплялась за здравый смысл. Мирайя стянула полотенце, чтобы не видеть, не верить, и холод пробежал по влажной голой спине. Это был сквозняк, пробравшийся через дверь.

— Фэл, тебя двери не учили закрывать? — крикнула Мирайя.

Ответа не последовало. Мирайя вздохнула и, накинув халат, вышла из ванной комнаты, туда, где свистел ветер.

— Фэл, ты дома?

Проскользив мокрыми ногами по полу, Мирайя спустилась на первый этаж и в нерешительности замерла. Ложка для обуви упала, и мешала двери захлопнуться. Но ботинок сестры не было, как и ранее сквозняка. Мирайя прислушалась к окружающим звукам — с ней разговаривала лишь мёртвая тишина, шепча: «Просто комната. Здесь нет ничего страшного». Мирайя, как бы соглашаясь, отвечала: «Пусть страшного и нет, но кто-то определённо есть. Кто-то определённо был». Так ей казалось вернее, ведь зачем раньше времени обличать себя?

Она подняла ложку и заперла дверь на ключ. Но не успела сделать и шага в сторону, как голову пронзила острая боль. Не выдержав, Мирайя опустилась на колени, схватившись за виски руками, и тихонько застонала. Приступ прошёл быстро, и появился будто только для того, чтобы притупить паранойю. Поднявшись с пола и сделав пару глубоких вдохов и выдохов, Мирайя направилась на кухню за водой. «Таблетки. Мне нужны таблетки» — она уже представляла, как примет очередную дозу и завалится сладко спать.

Грудь неприятно сдавило, когда Мирайя встала спиной к проходу. Мигнула лампочка, и грабли «ударили по лбу», напоминая, что путей к отступлению нет. Мирайя взялась за шею скорее рефлекторно, когда в отражении духового шкафа промелькнула тень. Она знала, кого встретит, если обернётся, потому рванула к кухонной тумбе за оружием. И выхватив из держателя нож, Мирайя выставила его перед собой, встречаясь с ледяным взглядом человека в чёрном.

— Полиция уже едет.

Он покачал головой, глядя на её трясущиеся руки:

— Не ударишь ведь.

— Ударю. Столько раз, сколько потребуется.

Жалкая попытка по обману себя. Как Мирайя должна представить, что изувечит человека ножом? Раз её воротило и от фарша, и от голубя, раздавленного машиной. Миллион мыслей, как правильнее поступить, играли в чехарду — неразборчивые путались. Но путаться им пришлось не долго. Незнакомец, приблизившись с нечеловеческой скоростью, выхватил из рук Мирайи нож и вонзил обратно в держатель:

— Не трогай меня! — Мирайя оттолкнула мужчину прежде, чем он успел коснуться её волос, и, воспользовавшись секундным промедлением, скользнула в сторону.

Но свобода в миг истлела. Незнакомец поймал Мирайю за руку и притянул к себе. Она же в ответ ударила его по лицу, и вот уже обе её руки оказались в цепкой хватке.

— Сто-ой, — мужчина улыбался, находя ситуацию до одури комичной. — Не противься правде. Убери страх из своих глаз.

— Отпусти меня, чёртов псих! — Мирайя пыталась выбраться, но, безуспешно дёргаясь, лишь причиняла себе боль.

— Осторожно.

Она причудливо выворачивала руки.

— Хватит, — не ожидая покорности, мужчина разжал хватку. Но не позволяя Мирайе сбежать, заключил её между собой и тумбой, расставив руки по бокам. — Думаешь, что посмотришь в сторону, и твоя вера рассыпется? Неужели она так хрупка?

— Да что ты хочешь от меня, ублюдок?! — Мирайя упёрлась руками ему в грудь в глупой надежде оттолкнуть.

Но силы в ней было несоизмеримо меньше, будто мышцы и вовсе вата. А в голове — опилки, иглы, молчавшие о том, что делать дальше.

— В глаза мне посмотри.

На секунду она сцепилась с ним взглядом. Пусто-та. Как зеркало без отражения.

— А теперь ты — мне на шею, — Мирайя смахнула волосы на спину, оголяя засос, и, сдерживая слёзы, сказала, — за этим пришёл, да?

— Какое мне дело? — он отошёл назад, вдыхая свежий воздух, не разбавленный вишнёвым ароматом. — Твоя страсть. Не моя.

— Врёшь! Снова врёшь, — Мирайя тянула к ножу дрожащие пальцы. — Я знаю... всё знаю.

— Да? Так расскажи мне о любви. Равнодушной и глупой. Проходящей мимо, не заходящей внутрь.

— Что...

— Расскажи мне о вине. Что ты знаешь о вине? Только прошу: про совиньон молчи. Говори, в чём вина твоя, Мира. Го-во-ри.

Ноги не шли, прикованные психоделическим ужасом, несвязной настойчивостью. От того Мирайя лишь держалась за рукоять ножа и беззвучно плакала. Когда незнакомец снова приблизился, она зажмурилась и почувствовала лёгкое прикосновение к волосам.

— Ты борешься с тем, что не имеет смысла, и это совершенно нелепо. Борись уж лучше с любовью. Или за любовь — не знаю, — он чуть наклонился и резко отпрянул, отказавшись от своей мысли. После отошёл совсем.

Мирайя догадалась, что слова прощальные, когда мужчина скрылся за дверным проёмом. И, внезапно очнувшись, она побежала за ним. Незнакомец стоял на втором этаже перед ванной комнатой, ждал, когда Мирайя ступит на ступеньки, последует за ним. Но стоило ей сделать шаг вперёд, как он скрылся во свете за дверью. Мирайя проиграла ему, времени и смыслу и все равно добежала до конца. А распахнув дверь, чуть не захлебнулась водой, вынырнув из ванной, запечатанной пеной.