Глава 1 или верните меня обратно, ироды!

Людмила Сергеевна Ломоносова. 35 лет. Бренд мирового уровня. Холодная как лёд. Умерла. Жаль, конечно... но не все будут притворяться.

Её карие глаза могли разрезать не только реальность, но и самооценку собеседника. Принципы, границы, чужие планы — всё рассыпалось под этим ледяным взглядом, как хрусталь под каблуком. Черные как полночь волосы лишь усиливали образ — сотрудники полушутя, полусерьёзно шептались в коридоре:

— Это, наверно, не краска. Это её тёмная душа вытекла и впиталась в волосы.

Людмила Сергеевна не возражала. Пусть боятся.

Фигуру она держала в форме — не анорексичная модельная доска, а скорее изящная, но с намёком: «тронешь — пожалеешь». Одежда — всегда безупречно строгая, деловая, настолько отточенная, что складывалось впечатление: пиджак боится морщин больше, чем сама Людмила — старости.

Но если кто-то вдруг видел её в мешковатом худи и трениках, значит, случилось ЧП. Глобальное. Космическое. Вроде:

— Людмила Сергеевна вышла в «пижаме»?!

— Тихо! У неё кризис. Сейчас за винишком сгоняет и вернётся, как ни в чём не бывало. Война — войной, а костюм должен сидеть.

Улыбка? Да, случалась. Иногда. Редко. Опасно. Когда она вытаскивала победу, как зуб изо рта конкурента — с хрустом, болью и триумфом. Когда очередной модный показ начинался с её логотипа, а не с «этой блондинки с Мальдив».

Тогда Людмила могла позволить себе тонкую, беззвучную, хищную улыбку.

Такую, после которой даже кофе в офисе стынет от страха.

В жизни Людмила добилась всего — и это не пустые слова. Свой модный дом, бренд нижнего белья, фотосессии в глянце, даже пожертвования на благотворительность — всё это было. Хотя вряд ли она делала это ради одобрения публики. У неё просто оставались лишние деньги. Настолько лишние, что она позволяла своей семье жить за её счёт. И даже тогда они умудрялись быть ей обузой.

Впрочем, Людмила Сергеевна никогда не играла в «добренькую». В её мире не было места соплям, жалости или сантимам — только стратегия, амбиции и идеально выверенная помада цвета «ледяной кофе». Она шла по головам так же уверенно, как по подиуму шли модели её бренда — в кружевных комплектах и со взглядом «я выше этого».

О ней писали в журналах как о стальной леди, женщине без сердца. Конечно, писали — это же кликабельно. Кто ж поверит, что она иногда тайком отправляла миллионы на приюты и реабилитационные центры? Никто. Ведь это плохо сочетается с фотографиями, где она смотрит на камеру, как будто та — её бывший.

Детство? Грязь, сырость, очереди, хруст советских стен и голодные глаза. Но даже тогда Людмила выучила главное: если хочешь выжить — забудь, что ты ребёнок. Она и забыла. Вместе с этим забыла и мечтать. Осталась только цель: быть наверху, чтобы никогда больше не оказаться внизу.

И знаете, она справилась. Только вот организм оказался не таким железным, как репутация. Болезнь пришла тихо, почти деликатно. И, в отличие от врагов, не дала ей времени ответить.

На похоронах были люди. Кто-то — искренне, кто-то — ради фотографий. А кто-то просто хотел убедиться, что она действительно умерла.

Но если вы думаете, что на этом история Людмилы Ломоносовой заканчивается — вы ошибаетесь. Легенды живут дольше, чем те, кто их ненавидит. И кружево её бренда всё ещё продаётся. А значит — она выиграла. Даже мёртвая.

***

За пару часов до смерти Людмила Сергеевна Ломоносова — хозяйка модного дома, железная леди без слабостей и слёз — разваливалась в собственной постели, как никчёмный прототип с браком.

— Чёрт бы побрал эти медикаменты, — прохрипела она и с силой швырнула коробку таблеток в стену. Пластик предательски треснул, пилюли посыпались на паркет из дорогого дерева, словно дешевый конфетти на похоронах гламура.

Пентхаус в центре Москвы, оформленный по всем канонам «глянцевого рая», внезапно стал похож на роскошную камеру пыток. Дорогие шторы из итальянского бархата — бесполезные тряпки. Телевизор с кричащей рекламой её собственного бренда — пустая картинка. Телефон, вечно вибрирующий от деловых звонков — теперь тяжёл, как гиря.

Людмила Сергеевна Ломоносова знала всё о психологии — могла одной фразой выбить из-под конкурента не только тендер, но и почву из-под ног. Её фишка — холодная голова, точный расчет и умение видеть слабость в человеке быстрее, чем он сам её осознает. Она могла взять кредит на сумму, от которой банкиры начинали креститься, и закрыть его досрочно — просто потому что может.

Но вот чего она не знала — так это любви. Её с детства приучили: чувства — это роскошь, которую она себе позволить не может.

Пока брат Денис был семейным любимцем, надуваемым в задницу родительской любовью даже в 30 лет, Людмиле внушали одну-единственную установку: «Если хочешь не жить под мостом — пахать надо. Сама. Всю жизнь.»

Так и жила. С пятнадцати лет. Без истерик, без отпусков, без жалоб. В её мире не было места соплям и розовым мечтам — только цели, сроки и сделки.

Она и не заметила, как прошла мимо самой обычной человеческой жизни. Муж? Ребёнок? Да кто он вообще, этот муж, когда в офисе подписывается контракт на пять миллионов, а налоговая в засаде?

Подруги у неё были. Такие же глянцевые хищницы, у которых дети фигурировали в разговоре на уровне «вот та, что родила в 27 — дурочка». Людмила слушала их рассказы про грудное вскармливание, как про сюжет фантастического фильма.

Сама же она считала своим единственным ребёнком бизнес. Он и капризничал, и требовал ночей без сна, и вырос, между прочим, достойным. Вот только, в отличие от настоящего ребёнка, бизнес не приносил цветов на День матери. И не держал за руку в час, когда сердце сдаёт.

Но Людмила до сегодняшнего дня не жаловалась. Она была не из тех, кто плачет. Она просто жила, как умела — по-своему. Холодно, жёстко, но с проклятой эффективностью.

— Зачем мне все эти деньги, если я подыхаю как собака?! — выдохнула Людмила и смахнула остатки таблеток на пол.

В комнату ворвалась экономка, Клавдия Петровна Маслякова, женщина крепкой закалки и ангельского терпения.

— Боже, Людмила Сергеевна, что с вами?!

— Уйди с глаз прочь! — сорвалась Ломоносова и швырнула в неё стакан с водой. Удар — звон стекла, глухой вскрик, и Клавдия рухнула на пол, схватившись за голову.

На миг в глазах Людмилы мелькнула тень раскаяния. Но тут же накрыл новый приступ кашля — жестокий, душащий, унижающий.

«Я сдохну. Просто сдохну. А всем наплевать! Денис, мой модный бездарь, и брат по совместительству, даже носки с трусами путает, а ему отойдёт бизнес? Мама с папашей, эти финансовые терминаторы, за неделю всё спустят в казино или на вино за 300 тысяч! Всё, ради чего я жила, канет в лепту...»

Она тяжело вдохнула, подняла трясущуюся руку и нащупала телефон. Голос был едва слышен, но ледяной, как всегда:

— Переведите все средства в фонд помощи сиротам. Всё. Да, всё. Ни копейки семье. Они пусть на трусах Дениса экономят.

Её последние слова в этом мире были не о любви, не о Боге, не о прощении. А о деньгах. И о сиротах.

А через пару часов, во время следующего звонка, сердце не выдержало. Оно не знало, что такое отдых, любовь или «время на себя». Оно работало, как и хозяйка, до самого конца.

И да — бренд выжил. А вот семейка осталась у разбитого корыта. Без трусов и без Людмилы.

***

Как же тело ломает — будто всю ночь на голой земле спала, будто вернулась в детство, где не было ни мягких кроватей, ни теплых одеял. Или это просто болезнь играет со мной злую шутку? Сердце шалит, и всё остальное уже не выдерживает — так врачи и сказали, не понимая, как такое возможно: один сбой запускает цепную реакцию, и вот уже организм сдаётся без лишних разговоров.

Стоило только открыть глаза, как стало ясно — я действительно лежу. Не на кровати, не на диване, а на земле. Точнее, на какой-то шерсти. Под головой — смотанная шкура, напоминающая плед в плохом смысле.

— Калли! — раздался голос, и в комнату, которая больше напоминала экспозицию из музея древностей, влетел парень. — Сестренка! Пора вставать, спать до полудня — это не твой стиль, — с улыбкой произнёс он.

— Чего? — я выгнула бровь, пытаясь сфокусировать затуманенный взгляд. Потёрла глаза, чтобы убедиться, что не сплю.

Карие глаза смотрели так близко, что я могла рассмотреть в них всю глубину — насыщенный цвет тёмного шоколада, в котором будто растворена тайна. Я отпрянула назад.

— Ты чего? — наклонил голову вбок тот самый парень.

Кол Майклсон? Или как там его? Если правильно помню — самый младший из Майклсонов.

— Чё? — вырвалось снова, но он только усмехнулся — такой самоуверенный и чуть игривый.

Я оглядела парня с ног до головы, насколько позволял шаткий взгляд, пока он уютно устроился на корточках рядом.

Вроде бы это был Кол Майклсон... только не тот глянцевый красавчик из сериалов 2010-го или даже 2024-го, а какой-то другой — в лохмотьях, но вполне чистых, с каштановыми волнистыми волосами до плеч и этим бесстыдно шалым взглядом, будто он вот-вот затеет какую-нибудь проделку.

Такой, каким он, наверное, был тысячу лет назад. Хотя, честно, откуда мне знать, что творилось тогда.

— Что за?.. — нахмурилась я, прищурившись. Немного подумав, вернулась под одеяло из шерсти и укрылась, надеясь, что вот-вот проснусь и всё это — идиотский сон. — Ха! Дебильный сон, я спать.

— Какой сон? — удивился парень, будто вообще не врубался.

— Дебильный, — пояснила я, поднимая бровь.

— Деб...иль... что? — переспросил он с явным непониманием.

Когда он ткнул мне пальцем в щёку, я просто буркнула:

— Отвали.

Видимо, даже в параллельных мирах хамство — моя коронная черта.

Когда Кол продолжил с маниакальным упорством тыкать мне в щёку, как будто я резиновая уточка, терпение моё закончилось. Резко сев, я прошипела:

— Я тебе сейчас палец сломаю, рыцарь чертов.

Но, судя по тому, как загорелись у него глаза, угроза подействовала не как предостережение, а как приглашение к веселью. Он сиял, как ребёнок, которому выдали ведро с краской и белую стену.

— Ну же, Калли, — протянул он, теперь уже весело тыкая меня в плечо. — Ты же всегда была на веселе!

Я посмотрела на него так, будто он только что прыгнул в лужу.

— Что ты мелешь? — спросила я вымученно. — Я при смерти, гениальный ты человек прошлого века. Я, прости господи, в коме. А мой измученный мозг, чтобы не сойти с ума от страданий, решил выкопать из глубин памяти мои подростковые фантазии и сделать из них театр абсурда. Добро пожаловать в «Кола» Бродвей.

Он рассмеялся. Громко. Звонко. Без тени понимания.

— Я ничего не понял!

Я лишь уставилась на него с выражением лица, которое обычно сопровождает фразу: «Ну всё. Мозг окончательно сгорел. Надеюсь, после смерти у меня будет Wi-Fi.»

Ладно. Я всё же встала. Отбросила Кола в сторону — аккуратно, но с внутренним желанием впечатать его в ближайшее дерево. Он с коротким «эй!» рухнул на попу, а я побрела вперёд, босыми ногами по сырой земле. Холодной, влажной и явно недружелюбной. Шёл бы кто-нибудь передо мной с ковровой дорожкой — но нет, конечно. Я, видимо, в аду бюджетного формата.

Чем дальше шла, тем меньше верилось, что это сон. Потому что если мой мозг генерирует такую мерзкую текстуру грязи — он точно не друг.

И тут, в попытке обойти кривое дерево, я бодро врезалась во что-то твёрдое. Носом. Классика. Подняла глаза, уже готовясь к фразе в духе «Ну кто ж ставит людей в лесу?!» — и замерла.

— Куда это ты собралась? — раздался приятный, слишком приятный голос. С британским акцентом. И да, мурашки — не стыдно признать — пошли по позвоночнику строем.

Я подняла взгляд на лицо. И увидела. Его.

Клаус. Чёртов. Майклсон.

Так, стоп. Это уже не просто предсмертные глюки, это прям сериал на максималках. Один Майклсон — совпадение. Два — это уже заговор. Причём они оба, кажется, не вампиры. Ни клыков, ни фиолетовых вен, ни классического «я пахну смертью». Люди. Вроде бы. Или я просто не обновляла прошивку.

— А... ээ... — выдала я на автомате. 35 лет жизни, образование, бизнес, конференции — и всё полетело к чёрту. Мозг нажал на «ошибка загрузки словаря».

— Тебе плохо? — спросил он и нагло, без предупреждения, прикоснулся к моему лбу.

Я отшатнулась так резко, будто он предложил вступить в MLM по продаже зубной пыльцы.

— Где здесь озеро?! — выпалила я, как будто озеро — универсальный способ сбежать от безумия.

Клаус прищурился, как будто хотел сказать «ты в порядке?»... но вместо этого молча указал куда-то за спину, явно в стиле «ну, раз тебе так надо...».

Я прошла мимо него, как будто знаю, куда иду (спойлер: не знаю), и побежала по тропинке, цепляя ногами холодную грязь и свои последние нервные клетки.

«Я точно схожу с ума. Но даже в психозе — я стильная. Наверное.»

Я бежала без оглядки — как героиня плохого триллера, только вместо убийцы за мной гналась реальность. К счастью, людей на пути не было. Хотя в таком виде, в каком я сейчас неслась, — бледная (скорее всего), босая, в длинном платье, похожем на ночнушку бабушки из 1800 какого-то года (если не раньше!) — меня бы и олень испугался.

Ветки били по лицу, как будто лес сам пытался вернуть меня назад: «Тётя, вы забыли возраст дома!» Камешки с наслаждением врезались в стопы — нежные, городские, не предназначенные для туризма в декорациях живого Средневековья.

И тут, как подарок судьбы (или ещё одна издевка), на горизонте показалось озеро. Настоящее. Холодное. С загадочным паром над гладью. Всё как в фильме, где героиня либо обретает истину, либо теряет последнюю связь с реальностью.

— Ладно, — выдохнула я, подбегая к воде. — Примирилась бы я с Майклсонами, если б оказалась в Мистик Фолс. Или хотя бы в Новом Орлеане, ладно уж. Но ЛЕС?! И я...

Я замерла. Потому что в воде, вместо моего привычного уставшего лица с глазами «я перехитрила налоговую» и чёрной гривой — отражение выдало мне сюрприз.

Блондинка. С большими голубыми глазами. Кожа без морщин. Щёки с румянцем. На вид — лет девятнадцать, в лучшем случае. То есть, если верить глазам — я студентка, а если верить мозгу — я тётка, которой через год налоговая пришлёт поздравление с сорокалетием.

— Что за херня?! — выдохнула я, глядя на своё новое лицо, как на незапланированную пластическую операцию.

«Окей, или я сдохла и реинкарнировалась, или это самая неадекватная кома в истории медицинских наблюдений. Где медсестра? Где капельница? Где моё лицо?!»

Я пыталась отдышаться, прийти в себя, но каждая секунда только подтверждала одно: Да, что-то пошло очень, очень не так.

— Так, что делать в таком случае, Людмила Сергеевна? — спросила я вслух, как делала это всю жизнь, будто мой внутренний отдел стратегического планирования собрался на экстренное заседание. Вдох — полной грудью. Выдох — с печальным осознанием, что лёгкие тоже моложе выглядят, но не лучше работают. — Если я сплю, нужно попытаться разбудить себя, правильно? — задала я себе риторический вопрос, потому что другого совета от окружающих ожидать не приходилось.

А окружающие — это лес, шкура оленя и призрачное озеро, которое выглядело так, будто в нём живёт депрессия.

Сделала шаг в воду.И тут же отскочила, как будто меня там ждали с электрошокером.

— Холодная, мать вашу! — взвизгнула я. Причём не своим голосом. Только в этот момент, кстати, и заметила: тембр звонкий, молодой, будто у студентки первого курса, которую еще не сожрала жизнь.

То, что я говорю по-английски, вообще не смутило. Возможно правильный ответ: древний скандинавский... но, чё то я не слышала в оригинальной озвучке древне скандинавского... Я и до этого в переговорах с международными брендами нижнего белья лихо шпарила. Было бы хуже, если бы я начала говорить на латыни — вот тогда бы реально испугалась.

Тяжело вздохнув, с видом человека, который готовится не к плаванию, а к налоговой проверке, я пересилила себя и вошла в воду по колено. Холод пробежал по ногам, как будто я купаюсь в молоке с антисептиком, но я продолжила идти — упрямо, как всегда.

А потом... меня накрыло водой. Полностью.

И вот тут наступил небольшой, но важный факт о Людмиле Сергеевне Ломоносовой, известный только ей самой и засекреченный лучше, чем её финансовые схемы:

Она. Не. Умеет. Плавать.

Никогда не умела. Вода — это красиво в бокале, в душе или на фото для кампании. Не в лёгких.

Я начала барахтаться, как котёнок, сброшенный в ванну. Паника. Холод. Брызги. Легкие горят, вода льётся внутрь, голос — теперь совсем не мой — захлёбывается в крике. А руки, эти якобы молодые руки, ничего не могут. Только отчаянно бьют по поверхности.

«Это не сон!» — пронеслось в голове, когда всё вокруг стало тёмным. Звук ушёл. Вода стала чернильной. Глаза будто закрылись — навсегда.

Если это и была попытка проснуться, то, видимо, я выбрала слишком радикальный метод.

***

Распахнув глаза, я подскочила на месте, как будто кто-то приложил электрошокером. Всё тело горело, дышать было трудно, и я тут же развернулась в сторону, почувствовав, как желудок решил эвакуировать всё содержимое. Изящно? Нет. Жизненно? Более чем.

Когда меня окончательно вывернуло, я почувствовала на языке мерзкий, приторно-затхлый вкус той самой озёрной воды. Великолепно. Если я и выжила, то с букетом впечатлений и намёком на пищевое отравление.

Меня спасли? Серьёзно? Кто-то реально затащил меня на берег и вытащил воду из лёгких? Кол? Или бог приколов?

— Калли! — раздался знакомый голос. В комнату, как по заказу, снова влетел Кол. — Сестрёнка! Пора вставать, спать до полудня — это не твой стиль, — улыбнулся он так, будто в прошлом был рассветом и мимозой в одном флаконе.

Я медленно повернулась к нему с бровью, взлетевшей до небес.

— Чего?

Он снова повторил ту же самую фразу. Слово в слово. Интонация. Угол наклона головы. Даже пылинка в воздухе, кажется, была на том же месте, что и «вчера». Ну да, память у меня отличная — бизнесмены не забывают даже, сколько сахара в кофе у потенциального инвестора. А тут — полный дежавю.

Кол снова наклонил голову и приблизился, заглядывая мне в лицо, будто в витрину. Точно, вот сейчас скажет...

— Ты чего? — с наигранной заботой произнёс он.

Ага, вот и она — вчерашняя реплика. Бинго.

— Так! Заткнись! — резко вскинула я руку между нами. Он отстранился, явно обиженный, как кот, которому не дали полизать йогурт. Я потерла виски — ну всё, пора в нейропсихиатрию. — Меня вчера спасли?

— От чего? — удивился он, ещё и усмехнулся. — От нудности Финна? Или щебетаний Ребекки?

— Нет! Я тонула! — указала я рукой в сторону, где оставила мокрую отметину собственной трагедии. Где-то там должна быть лужа, следы паники, вода, озеро — хоть что-нибудь!

Кол проследил за моей рукой, потом медленно перевёл взгляд на меня. И этим взглядом прямо кричал:

«С тобой, сестрица, что-то однозначно не то.»

— Не тонула, — пожал он плечами. — И что ты мне хотела показать?

— Да вот же!.. — вскрикнула я, поворачиваясь в сторону лужи, но...

Ничего. Ни капли. Ни следа. Ни намёка, что я пару часов назад сражалась с озером, как героиня драмы и минуту назад, меня на землю вывернуло. Земля сухая, спокойная, как будто я придумала всё это на фоне истерики и отсутствия кофеина.

— Какого чёрта?.. — выдохнула я, моргая так, будто мигание вернёт реальность.

— С тобой всё в порядке? — с тревогой положил руку мне на плечо Кол. О да, теперь он волнуется. Видимо, боится, что я начну метать вилки (они тут есть?).

— Я... — прошептала я, глядя в пустоту. — Я что, чёртова Мэри Сью?.. Или это... это день сурка на максималках?

И если да — то пусть уже кто-то выдаст сценарий, я устала импровизировать.

Кол всё ещё держал меня за плечо, будто боялся, что я сейчас расплачусь. Или превращусь в голубя. Хрен его знает, на что я была похожа со стороны.

— Мэри кто? — уточнил он с таким выражением лица, как будто я только что заговорила на эльфийском.

— Сью! Мэри Сью! — вскинулась я, начиная махать руками, как редактор, получивший фанфик от ученицы восьмого класса. — Знаешь, такая идеальная девочка, всем нравится, все её любят, спасают, называют «сестрёнкой», «милой» и ещё ведут себя так, будто она главный персонаж вселенной!

Кол задумался на секунду, явно прокручивая в голове список своих сестёр.

— Ну, ты главный персонаж моей вселенной, если это поможет, — с очаровательной наглостью выдал он, будто только что подарил мне букет и свой коронный подмиг.

— Господи, заткнись, Кол, — проворчала я, вырываясь из его хватки. — Ещё одна фраза уровня «ты не такая, как все», и я утоплю тебя. Поверь, я знаю, как это работает.

Он только фыркнул, но послушно отступил на шаг, держа руки в воздухе, как будто я вооружена. И, честно, в своём состоянии я могла бы и палкой начать размахивать.

Я сделала пару шагов по комнате — если это вообще комната, а не хорошо стилизованная декорация для исторической реконструкции. Стены — деревянные. Свет — слабый, но не свечной. Окна? Где? Кто-нибудь видел окна?

— Хорошо, — пробормотала я, втыкая взгляд в пол. — Допустим. Я умерла. Меня реинкарнировали. Или закинули в параллельную реальность. Или в собственную психику. Или, что вполне вероятно, я сижу под капельницей и моя кома решила устроить фан-сервис по полной программе. С кастомизацией тела.

Кол молча наблюдал, как я устраиваю философскую TED-конференцию в углу комнаты. По его лицу было видно: он не понимает ни слова, но ему весело.

— Где здесь зеркало? — бросила я резко, поворачиваясь к нему. — Или тазик. Что угодно, где я смогу рассмотреть это... лицо из чужого паспорта.

— Там, — с готовностью показал он в сторону простенькой, но отполированной металлической тарелки с водой. Отлично. Лесной Instagram-режим активирован.

Я подскочила к ней и заглянула в отражение. Всё та же девочка. Блондинка, большие глаза, губы, которые ещё не знали, что такое запить стресс вином из горла.

— Ну привет, чужое тело, — пробурчала я. — Надеюсь, ты хотя бы не беременна или не обречена выйти замуж за короля, как в дешёвой фэнтези-драме.

Кол тем временем всё ещё стоял рядом, с видом человека, который хотел бы вмешаться, но понял: это уже за пределами братской помощи. Он ничего не понимает...

— Калли... тебе точно не ударом по голове память вышибло? — осторожно спросил он. — Может, Ребекка опять дала тебе то зелье из трав...

— Кол, милый, если ты ещё раз скажешь «Калли», я дам тебе этим тазиком по башке, — мило улыбнулась я.

— Ты точно та же, — хмыкнул он, скрестив руки. — Только злее. Мне нравится.

— Конечно, нравится, — огрызнулась я. — Я теперь главная героиня, детка. Привыкай.

И тут меня осенило. Не просто мысль, а чистое, концентрированное, лютое озарение. Прямо как током по мозгу — или, точнее, по тому, что осталось от моей старой, черствой, пережаренной московской души.

«Ах вы черти...» — подумала я, глядя в своё молоденькое, свежее, почти глянцевое отражение. — «В прошлой жизни вы мне не дали ни дня отдыха. Ни. Одного. Чёртового. Дня. Хоть отпуск под капельницей бы дали — и то нет. Ну ничего. Раз не получилось там — я от этой жизни возьму всё. Со вкусом. И с огоньком. И, конечно, с сарказмом! Прощай сдержанность и отрешенность».

Улыбка сама расползлась по лицу. Такая, которой в прежней жизни я подписывала контракты, после которых конкуренты теряли сон, волосы и адвокатов.

«Теперь у меня есть молодость, время, тело как с обложки, и... огромная семейка. Майклсоны, значит? Братья, сестра? Мило. Пусть не особо радуются. Я — не милая сестричка из ваших воспоминаний. Я — корпоративный тайфун в кружевном белье. Попробуйте сунуть нос не в своё дело — и получите кулинарную книгу из подстав, драм и эмоциональных травм.»

Я выпрямилась, как будто только что встала из гроба, и мысленно прикинула план на ближайшие... ну, скажем, несколько веков.

«Я вам такую «весёлую» семейную жизнь устрою, что Сальваторе позавидуют. Особенно, если кто-то посмеет лезть в мои планы. А мои планы? Просты: разрушить сценарий, переписать правила и построить себе жизнь мечты. Даже если придётся переспать с чьей-то судьбой.»