Олли

На снежно-белых стенах дома висели картины. Олли стояла перед ними и вглядывалась в саму их суть. Ее глаза осматривали все, даже самые незаметные детали. Она смотрела на старую раму, в которую была оформлена картина. Олли видела все изъяны и неточности, и все они были для нее прекрасны. Они были ошибками, они не заслуживали право на существование, именно от этого, они казались еще прекраснее и были идеальными. Олли протянула руку к раме и провела по ее деревянному телу, натыкаясь на скалки, что слегка задевали кожу ее рук.

Перед ней было полотно синего цвета. Она не знала кто писал эту картину. Это даже к лучшему. По тому кто пишет картину, можно составить мнение о самой картине.

Картина висела у Олли в комнате. Она часто на нее смотрела, даже чаще чем в окно, что находилось по левую сторону от полотна. Ей нравилась пустота. Она давала мыслям и фантазиям свободу. Глядя на простой синий фон, можно было увидеть что угодно. Глубокий синий цвет мог быть дном океана, и в любой момент из тяжелых глубин мог показаться аквамариновый кит, затмевая собой пространство. Еще Олли виделось в бархатной синеве лето. Синий цвет так напоминал ей спасительные вечерние тени и темноту ночного неба. Она вглядывалась в картину настолько глубоко, что могла увидеть там все чего хотела. В этом и была сила – видеть то, что желаешь, но это была и слабость.

Там, в глубинах своей души, Олли знала, что та сила, что позволяла ей видеть целые миры, лишь в маленьком кусочке цвета, способна на многое. Благодаря этой силе, она верила в человека и в то, что он способен на многое.

Родители Олли были искусствоведами и просто обожали старое искусство. Чего они терпеть не могли, так это современного искусства.

Весь дом был увешан в копиях и оригиналах картин старых мастеров. Олли это нравилось, но не всегда. Проходя мимо картин, всегда казалось будто кто-то смотрит тебе в спину и от этого становилось жутко.

Олли больше нравилось абстрактное искусство. Она была уверена, что изобразить нечто точное и осязаемое, гораздо легче, чем нечто эфемерное. Олли видела в картинах старых мастеров духовность и точность, она всегда знала тему и идею картины, ее посыл зрителю, но для нее это была точная наука. Ей нравилась абстракция по одной простой причине – она давала свободу мышления, не было никаких рамок понимания, никаких табу – это была настоящая свобода. Олли всегда поражалась тому, как можно передать целый мир в нескольких мазках. Или эмоцию в цвете. Вот что действительно ее интересовало.

Родители не разделяли любви Олли к абстрактному искусству, они были довольно консервативными людьми, но никогда не ущемляли свободу ее выбора и она была благодарна им за это.

Олли любила своих родителей, но они были настолько поглощены друг другом, что времени на саму Олли у них не оставалось. Олли не любила судить людей, и тем более, влезать в их жизни, даже если это были ее родители. Она не расстраивалась по пустякам и не грустила в тяжелые моменты. Она пряталась в картинах.

Любимая картина Олли – это желтое поле. На самом деле это просто кусок полотна закрашенный желтой масляной краской, но было в нем что-то неуловимое и таинственное. То, как мягкие мазки кисти располагались на полотне, напоминало Олли шелковистые золотые стебла пшеницы. Ветер плавно проводил по переливающимся колосьям, своими невидимыми пальцами, словно перебирал струны призрачной арфы. Когда ее взгляд касался этой картины, она всегда ощущала тень былых времен, она видела прозрачные стяги, что возвышались над пшеничными полями и воинов, снующих меж высоких рядов колосков.

Прерывая свои раздумья, Олли посмотрела в окно. За широкой деревянной рамой окна уже наступила ночь. Олли, как всегда, не заметила течения времени за рассматриванием картин.

Ее босые ноги ступили на прохладный пол, и она направилась к своему старому потертому рюкзаку, который она ужасно любила. Он был темного травяного цвета и в нескольких местах на нем были старые затертые значки. Олли сложила свои тетради в рюкзак, потому как завтра ее ожидал очередной день в школе.

После того, как Олли сложила все вещи в рюкзак, она направилась к большому платяному шкафу, который нависал всей громадой над небольшой комнаткой Олли, и вытянула из него свою любимую пижаму – синюю в желтые звезды.

Олли распустила свои короткие волосы, что были собраны в небольшой пучок и положила голову на прохладную и мягкую подушку, проваливаясь в нее целиком. Она долго ворочалась, думала, и это мешало ей спать, но спустя какое-то время, она все же начала медленно засыпать, настолько, что даже чувствовала течение времени.

Жарко. Ужасно жарко. Пот стекал по телу потоками лавы. Доспехи пылали огнем выжигаемые солнцем. Блики прыгали по мощным металлическим пластинам доспехов. В лицо дул горячий воздух и совсем не охлаждал, а наоборот, казалось, заставлял варится внутри доспехов еще сильнее. Но голубое небо вселяло надежду, как и пыльные дороги, что раскинулись по четырем сторонам света. Они ярко выделялись темным земляным крестом на лице земли, что был окружен морем из золотых колосьев пшеницы.

Пот стекал прямо в глаза, и все окружающее казалось миражом.

Над золотом пшеницы реяли темно-зеленые стяги, на них был изображен бурый медведь. Ткань трепыхалась на ветру, словно хвост рыбы, и издавала странный хлещущий и режущий воздух звук. Вокруг была тишина, лишь звуки ткани на ветру раздавались на всю округу.

Случилось нечто невероятное, солнце стало светить еще ярче, люди казались восковыми фигурками готовыми вот-вот растаять под палящими лучами.

Он стоял один. Один посреди четырех дорог. Но он мог ступить лишь на три тропы. На четвертую путь был заказан. Она была будто прозрачной и на ее земле не росло ничего живого, даже пыль, и та – казалась мертвой. И он понял, понял, что четвертая дорога – это смерть, а три другие – это то, что ему предначертано. Но все они ведут к четвертой дороге, к тропе, на которую станет каждый.

Пыль и соленая вода застилали глаза, губы были как земля – потрескавшиеся и кровоточащие, кожа, закаленная солнцем – твердая, как подметки его старых ботинок.

Он еще раз оглядел своими уставшими глазами дороги, что были открыты ему и сделал выбор. Отвернувшись от всех дорог, что были перед ними, он направился в ту сторону, где ничего не было. Только песок цвета яичной скорлупы и ясное синее небо. Он решил, что лучше не знать того, что тебя ждет впереди, чем знать и ждать неизбежное. Пусть это будет самая нелепая и безвестная смерть, но она будет настоящая.

Ведь конец, это всегда чье-то новое начало.