LXV: Жидкое Золото

...На самом деле, всё было не так, как в сказках. Любовь с первого взгляда, горькая, губительная, и отвергнутое предложение воровки сбежать.

Цилия молила Ареса отречься от своего рабского имени, ошейника и хозяина, за которого он был готов отдать жизнь. Это, впрочем, и случилось.

Несчастный случай — верность сломленного, жалкого раба, обернувшаяся для него ожидаемой, совсем уж предсказуемой смертью.

Он был красивым. На взгляд Цилии — настоящее сокровище. С волосами цвета выгоревшей на солнце пшеницы — словно переплавленное в прекрасное кольцо золото. Не чистое, яркое и почти раскалённое, отливающее алым, а нежное, радующее глаз и сердце.

Взгляд его глаз не менее драгоценен. Один его глаз сиял изумрудом, другой — серебром. Может, поэтому его и таскали по всем возможным поручениям — хозяин так демонстрировал особую привязанность к этому рабу.

Это было в далёком от Сэльхрана месте. Королевство, для которого рабство — обычное дело. Место, где раб может оказаться как идеальным слугой со своей платой за труды и возможностью обеспечить всю семью, так и жалким бродягой, работающим за еду.

Как можно догадаться, Ареса коснулся второй случай.

Цилия просто путешествовала — убивала время, обчищая карманы и дома богатых, сваливающих всю вину на своих ближних. В какой-то момент ей пришлось придумать свой знак, чтобы не страдали невинные, потому что однажды к ней заявилась Великая Ведьма и потребовала как-то обозначить себя. И показала, что сталось с теми, кто попал под горячую руку.

Цилии картина вздёрнутых или обезглавленных тел не приглянулась, и она отбросила карту куда подальше, но приняла всё к сведению.

В любом случае, это был обыкновенный день — тёмный переулок, она, танцующей походкой направляющаяся в ближайший кабак, дабы напиться и повеселиться, устроив беспорядки и магические трюки с картами, и парень, идущий ей навстречу.

С которым она сталкивается и по привычке механически ловит сначала то, что он нёс, а потом уже видит его.

Стоя с коробками, мотками ткани и мешком в руках, Цилия примечает его. Особенно нежные черты лица, несвойственные большинству мужчин. Больше утончённые, но не женственные. На девушку он не похож, пусть и сухощав, да и мышц под мешковатым нарядом не видать.

Цилия ставит мешок на землю, протягивает руку, придерживая во второй пойманные коробки и мотки ткани.

Она улыбается настолько лучезарно, насколько умеет, и парень перед ней теряется, потому что девушка перед ним выглядит непринуждённо, свободно, словно мираж. Он принимает помощь, бросая всего несколько слов благодарности, но Цилия расспрашивает его, дёргая из стороны в сторону в нетерпении хвостом с золотой, лоснящейся шерстью.

Она спрашивает об имени, о работе, о том, куда он так торопится, а потом провожает его до самого дома, в котором он работает.

И её лицо искажается. Она просит его отречься ни с того ни с сего от имени и дома, и сбежать.

Конечно, он её не слушает. Как ни посмотри, она странная.

И позднее они встречаются ещё пару раз. Цилия не покидает города, не крадёт, хотя взгляд цепляет увесистые кошельки и недобрые, похотливые взгляды толстосумов.

Она выжидает, ведь впереди у неё целая вечность. Она боготворит Вермиллион за дарованное благословение.

Арес приходит в лавку с алкоголем, выбирает заученное, разглядывая бутылку. Обычно такое поручают не таким второсортным слугам, одетым в обноски, но парень с видом знатока рассматривает вино, словно что-то смыслит в сортах. Цилия не сдерживает смешка.

Тогда она узнаёт, что Арес — порабощённый раб. Человек из другого, поглощённого королевства, уничтоженного территориальной войной. Только о своём прошлом он больше не распространяется. Ни о том, был ли он кем-то из аристократов, ни о том, почему столь смиренно принял такую судьбу.

Их разговор круто поворачивается на эту тему после вопроса Ареса о том, местная ли Цилия и её ответа о том, что её родные земли уже давно были уничтожены. Возможно, он счёл их похожими, но между ними всё же была разница — Цилия до глубины души ненавидела город, пропахший рыбой, рекой и злобными, высокомерными людьми.

Вторая встреча проходит в более непринуждённой обстановке — Арес делает закупки свечей, и они болтают в магазине, пока он проверяет качество каждой. Цилия не сводит с него взгляда и вновь предлагает сбежать.

Арес смеётся. Он говорит, что дал клятву, и бежать ему некуда. Его жизнь тесно связана с хозяином, и маги закрепили этот союз. Девушка отчаянно желает украсть его, но её сердце не примет в себя человека — лишь неживое, материальное. Вместить в себя человека куда сложнее.

Цилия замечает следы побоев на его теле за воротом рубашки и под рукавами. Она, сдерживая рвущийся гнев, улыбается и получает безнадёжную, уставшую улыбку в ответ.

Она спрашивает только одно: готов ли он будет сбежать с ней, если его хозяин погибнет.

Арес смотрит на неё с ужасом, оставляя вопрос без ответа.

Цилия впервые кого-то лишает жизни — в приступе ярости, увидев бездыханное тело у ног полного, усатого мужчины. Она пробралась в поместье глубокой ночью, чтобы просто убедиться, что всё в порядке, потому что Ареса не видать на рынке вот уже несколько дней.

К её сожалению, она обнаруживает его в обрывках одежды, в собственной крови и с огромным количеством жёлто-синих пятен без единого намёка на жизнь.

В этот вечер она, словно зверь, набрасывается на человека, изогнувшись и с силой впечатавшись в преступника. 

Измазанная в крови, без чувства облегчения, она дрожащими пальцами касается груди Ареса. Ни дыхания, ни биения сердца.

Сходя с ума от горя, Цилия не знает, куда себя деть. Слёзы ручьём текут по лицу, пока она беспомощно прикрывает чужое тело валяющимися клочками одежды — будь то одежда его хозяина, или его собственная. Теперь уже трудно сказать наверняка — всё вокруг залито и пропахло кровью.

Цилия когтем проводит по чужой груди — там, где должно быть сердце. Она вырезает ледяными пальцами орган, откладывая в сторону, словно младенца — так нежно и заботливо, словно оно сможет забиться в любой момент снова. Девушка этой же рукой вскрывает собственную грудную клетку, лезет глубоко внутрь, дурея от боли и давя рвотный кровавый приступ. Она вырывает собственное сердце, залитое синей, сияющей кровью, вкладывает его на место чужого сердца и закрывает дыру в чужой груди ладонью. Она читает, словно сумасшедшая, заклинание, но мана в её теле утекает, словно песок сквозь пальцы.

Она молит Вермиллион о помощи, но ведьма не отзывается.

Арес не приходит в чувства. Цилия бессильно сидит с охладевшим телом, зажимая ладонью рану, за которой бьётся её собственное сердце...

— Она так и не пришла, — Цилия заканчивает свой рассказ. Лунетта, пером выводящая что-то на бумаге, хмыкает. — После этого я просто делала то же, что и обычно. После похорон Ареса и возвращения сердца с остатками его души, я продолжила воровать, но моё тело быстро ослабло. Из-за того, что я вытащила сердце, оно начало разрушаться. Сейчас оно почти целиком окаменело изнутри, процесс вспять обратить нельзя.

— Тебе недолго осталось. Зачем его воскрешать? Не факт, что он тебя вообще вспомнит, — Лунетта не видит в этом никакого смысла: девушке действительно осталось совсем недолго, и всё же она пошла на эту авантюру с воровством маны, словно пыталась таким образом в последний раз обратиться к Великой Ведьме. Цилия молчит недолго. Много времени на ответ ей не требуется.

— Он мне нравится. Я хочу вернуть его.

Лунетта может понять, насколько иной раз чувства могут быть безумными, но здесь следует обратиться к голосу разума.

— Не боишься, что воскреснув, он тебе спасибо не скажет? Да и наверняка прошло много лет с тех пор. Даже если он родится в новом теле, ты не думаешь, что он найдёт кого-то получше?

Цилия хмурится. Она будто обдумывает это.

— Тогда мне останется уступить ему.

Лунетта удивлена. В природе хранителей присваивать, а не отпускать. То, что Цилия готова просто отпустить этого Ареса говорит только о том, что она и правда желает ему только лучшего. С другой стороны, он мог бы уже начать жизнь с чистого листа, если бы не её вмешательство. Не вмешайся она тогда, смогла бы просто обратиться к Вермиллион позднее, чтобы та нашла его заново рождённую душу.

Сейчас же проблема в том, что заточённая в сердце Цилии душа не может его покинуть, потому что девушка интуитивно её там удерживает. Если попытаться извлечь насильно — она точно умрёт. И, скорее всего, душа тоже рассеется, поскольку даже Лунетта ощутила, насколько слабой та была.

Возможно, только поэтому Вермиллион отправила её к Лунетте. Сочла, что девушка найдёт более деликатный способ. А может, она просто решила свалить свою работу на других, и только.

Цилия сидит на краю стола совсем рядом, и она почти не мешает Лунетте писать. Разве что её хвост дёргается из стороны в сторону, пока она беседует, привлекая внимание.

— Сейчас хранители восстанавливают ману. Тебя ограничили от этого, но твой друг... Скорее всего, Вермиллион потребует его перейти в состояние циркуляции. В нём мы невосприимчивы к внешним изменениям, к тому же, течение времени идёт быстрее. Мы упускаем таким образом сотни лет, принимая самые разные формы.

Лунетта сперва не совсем понимает, о каком таком друге речь, но потом она вспоминает про Лунариса.

— Скорее всего, он уже вошёл в это состояние, спрятавшись где-то подальше. Вряд ли ведьма предупреждала его о том, что он может уснуть на пару-тройку сотен лет.

Лунетта обмирает. Это не совсем та информация, которую она ожидала сейчас услышать.

Видя перемену эмоций на чужом лице, Цилия вскидывает брови.

— Ты не знала?

— Где он?

— Я чувствую ауру с крыши.

Лунетта срывается с места, хватая Цилию за запястье и требуя показать дорогу.

То, что Лунетта обнаруживает на месте источника маны, оказывается для неё малоприятным сюрпризом. Свёрнутый в клубочек крохотный лис с единственным, пушистым хвостом и серебристой шерстью. От него исходят несвойственные Лунарису потоки энергии, и Лунетта пытается блокировать их принудительно, запечатав, но её чары впервые рассеиваются, не успев активироваться.

— Это не тот процесс, который можно прервать, — Цилия присаживается на корточки. Они стоят на крыше постоялого двора, и Лунетта ничего не понимает. У неё в голове ни единой мысли. — Сейчас все хранители в таком состоянии. В местной столице тоже поднимется шум из-за Урселль. Скорее всего, правление возьмёт кто-то из её доверенных лиц. Да и не только здесь такая беда. Люмьерр — главный среди эльфийского народа. Если он погрузится в медитацию, эльфам придётся снова бороться за власть. Скорее всего, Вермиллион сейчас исправляет подобные вещи и выбирает тех, кто может заменить хранителей. Довольно обременительно для неё возвращаться в своём истинном облике, но это, вероятно, именно то, что она делает.

Цилия болтает без умолку, но Лунетта хочет спросить только одно: почему Лунарис?

Читая этот вопрос в её взгляде, девушка горько улыбается. Это выражение очень похоже на то, которое было у неё самой долгие годы. Но в любом случае, ситуация Лунетты лучше, чем её собственная — Лунарис жив, он продолжает дышать и даже резонирует с миром, если так можно выразиться. Чего нельзя сказать про Ареса, который даже не способен осознать, что произошло после его смерти. Точнее сказать, время для него замерло, ведь он так и не попал в ядро мира.

— Он в порядке. Хранители бессмертны, да и с тобой ему ничего не угрожает. Однако после помощи мне, Вермиллион всё равно попросит тебя истощить всю ману, чтобы поглотить больше. Ты будешь постоянно жить в таком состоянии, пока мир не придёт в норму.

Лунетту принудительно загоняли в бесконечный цикл истощения. Она не подписывалась на такое. И уж точно не подписывала на это Лунариса.

— Разве лисы умеют принимать такую форму?

Прежде Лунарис всегда оставался человеком, что бы ни произошло. Никаких превращений не было.

— Это естественно для хранителей. У нас всех есть форма зверя. Я — кошка, ты — дракон. Да даже ведьмы имеют формы зверей, будь то олень или орёл. Этот ребёнок по расе лис, так что немудрено, что в лису обратился. Только странно, что в настолько мелкую. У Урселль форма повнушительнее.

Лунетта поднимает тушку, от которой за версту тянет нестабильной маной. В снегу на крыше остаётся круглый след от лисёнка, а так же следы обуви. Лунетта, одной ладонью держа бессознательного лиса, другой раскапывает сваленную в кучу одежду, засыпанную снегом. Как давно он уже так лежит?

— Не вернёмся к делам? — Цилия только и ждёт исполнения желания. Лунетта бросает на неё уставший, лишь немного озлобленный взгляд. Вины воровки в этом всём нет, так что резона злиться на неё тоже не имеется, но куда-то вылить негодование хочется.

— Не жди от меня чуда.

На самом деле, именно этого Цилия и ждёт. Оно и дураку понятно.

Но Лунетта сейчас не сможет выкинуть мысль о том, что Лунарис тоже может ненароком провести в спячке пару сотен лет. Это малоприятный опыт. К тому же, сбивающий с толку.

И она сделает всё, чтобы этого не произошло, даже если придётся истощить всю ману. Впрочем, вряд ли это как-то повлияет на ситуацию.