LXIV: Жидкое Золото

Это незамысловатая история: воровка, крадущая хлеб из лавок в столице, которой вслед кричат «Лови её!» со всех сторон, хватают за руки в попытках остановить, и щедрая леди, которая, немного пригнувшись, с нежной улыбкой предлагает маленькую сделку. Ничего особенного: способность получить что угодно, обретение бессмертия — пусть и весьма условного, да вдовесок необычайные способности к магии.

Что получила бы эта щедрая леди, спросите вы? Всё достаточно просто: она потребовала не ввязываться в сражения с такими же, как она, да не впадать в отчаяние, какой бы тяжёлой судьба ей ни показалась.

Довольно просто, но было одно «но». В конце концов, воровка влюбилась, но так уж получилось, что любовь её погибла, не успев расцвести: тот, кому она была готова отдать своё сердце, погиб в страшных муках, оказавшись в рабстве. Сокровище — то единственное, чем она действительно желала обладать, ускользнуло из её рук, и она в приступе безумия попыталась воскресить его, отдав золотое сердце, которое было ядром её маны и вмещало в себя все украденные вещи.

Безуспешная попытка ввела воровку только в большее безумие, и она, упиваясь собственным несчастьем, всё ещё пребывая в агонии, вернула себе своё сердце. Оказалось слишком поздно: её тело уже начало разрушаться, плоть превратилась в камень, и от былой ловкости остался только звук.

Во всей этой истории правдой остаётся только один факт: воровка в приступе безумия лишила себя жизни, но умереть не смогла, даже когда её сердце оказалось в её собственных руках, обливаясь синей кровью, отражающей само сияние звёзд. Густой, пахнущей, будто сладкий сироп, но вязкой и липкой, словно и не кровь вовсе.

Тем, кто толкнул её к мысли украсть из мира ману, была только она сама. И всё только ради одного: добиться собственной смерти, поскольку сколько бы она ни умоляла Вермиллион отозвать благословение, на деле обернувшееся проклятьем, она не внимала.

Она знала — ведьма, даже схватив её, вернёт ману в мир, но её не убьёт. Не исполнит столь желанного, оставит гнить в одиночестве дальше, сокрушаясь на себя, на других, да на мир вокруг.

Сердце, давно сгнившее и хранящее в себе ману, изживало себя. Тело едва слушалось.

Полуразложившаяся плоть, местами окаменевшая и покрытая трещинами, выглядела неестественно: под сколовшимися местами было словно иное пространство. Будто сгусток маны, переливающийся звёздами.

Длинные, очень похожие на кошачьи уши сдвинулись в сторону, едва она заслышала шум в стороне. Золотые глаза нашли взглядом фигуру, и чутьё среагировало прежде, чем пришло осознание. Тело двинулось по инерции — ноги, закованные в плотные кожаные сапоги, с силой оттолкнули тело от земли, и девушки и след простыл.

В голове набатом зазвучал голос.

Цилия, просто верни ману. Я не могу лишить тебя жизни. Не все желания можно так просто исполнить.

Девушка остановилась. Зелёное поле, на котором она стояла совсем недавно, сменилось берегом у моря. Обрубленный на половине кошачий хвост с золотистой шерстью дёрнулся, потому что чутьё вновь кого-то засекло.

Ноги снова перенесли её на другой край мира, но и там не нашлось покоя.

Сердце сжалось. Заключённая в нём мана запульсировала, переливаясь через края, и тёмная, синеватая кровь вырвалась из горла.

Осколок лица упал на землю. Полилась кровь, за мгновение исчезнувшая, едва коснувшись земли. Она словно впиталась, проникнув глубоко в землю.

От некогда прекрасного и утончённого лица осталось только напоминание — целой сохранилась только половина. Другая половина оказалась полностью разрушена.

— Жидкое золото совсем не торопится, как я погляжу? — знакомый голос раздаётся неподалёку — Цилия находит взглядом дракона. Алая чешуя сверкает на его мощных руках, а насмешка не сходит с губ. — Твой вид вызывает жалость. Разве ты после такого не умрёшь?

Цилия растягивает губы в улыбке, и её зубы, покрытые синеватой жидкостью, сверкают. Выражение больше напоминает оскал, но в её взгляде плещется намёк на радость — предвкушение от предстоящего заставляет её надеяться. Надежда никогда не покидала её, несмотря на столетия игнорирования ведьмой.

Она вновь исчезает.

Ноги переносят её на другой край мира, к морозным горам и снегам, где её уже ждёт леди в белом. Она, подперев лицо ладонью, смеряет её равнодушным взглядом, но леденящая аура вокруг даёт понять — она намерена поймать её, если та сейчас же не скроется. Огромные рога покрываются трескающейся от мощного ветра ледяной корочкой.

Цилия сбегает до того, как ведьма успевает что-то предпринять. Вулкан встречает её горячими источниками — вода в них почти кипит, но это обычное явление для таких мест, да и много тех, кто не прочь порезвиться и в таких условиях.

— Цилия, — Урселль, скрестив все руки на груди и под ней, смеривает девушку тяжёлым взглядом. — Твоё тело почти разрушилось. Ты не сможешь добиться желаемого.

Чего она добивалась — знала только Великая Ведьма. Урселль строила догадки, но едва ли Цилия желала просто погибнуть и исчезнуть из этого мира, проведя в нём несколько тысячелетий. Среди них найдутся хранители, которые прожили и больший срок, и немногие из них горят желанием просто исчезнуть из этого мира. Вряд ли эта леди настолько от них отличается.

Девушка вновь исчезает. Её встречает незнакомка с рассеянным видом. Кажется, она не совсем понимает, что от неё требуется, поэтому, увидев Цилию, смотрит на неё.

Они видятся впервые. Цилия впервые наблюдает настолько израненного хранителя, чьё тело с ног до головы покрывают шрамы. Должно быть, с ней приключилось что-то неописуемое, но у неё совсем нет времени на то, чтобы поговорить или расспросить её. Да и они немного не в том положении для таких разговоров, если эта дамочка здесь по той же причине, что и другие.

Цилия уже хочет вновь сорваться с места, но очередная нагрузка на золотое сердце, переполненное рвущейся наружу маной трещит, обливаясь кровью. Дыра в груди, прикрытая одеждой, пропускает через себя приличное количество жидкости, стекающей на землю, и девушка, наблюдающая за этой картиной, не выглядит обеспокоенной. Она словно погружается в собственные мысли, прежде чем задать вопросы, мучающие её с тех самых пор, как она оказалась втянута в эту историю.

— Почему ты убегаешь? Зачем было красть ману? Разве тебе не больно?

Больно. Настолько, что выворачивает наизнанку. Это не только выглядит отвратительно, но и ощущается не лучше. Но Цилия скалится в попытках улыбнуться, сжимает в кулак рубашку, посиневшую и потяжелевшую от собственной крови. Ткань прилипает к пальцам, жидкость неприятно течёт между, спускаясь к локтю по запястью. Девушка наблюдает за этой струйкой, исчезающей, едва успев коснуться земли.

— Вермиллион забрала у меня право смерти, поэтому я сделаю всё, чтобы она в конце концов убила меня, даже если мне придётся нарушить Порядок.

— Порядок? — она недоумевает, поскольку слышит это слово не впервые. Цилия пытается отдышаться во время короткого разговора перед следующим побегом.

Лесной, свежий ветер подхватывает слова, унося их к девушке.

— Нерушимый свод правил Великой Ведьмы. Требование, которое она ставит перед тем, как даровать тебе благословение.

Цилию выворачивает кровью, и она на мгновение теряет все силы. Схватившись за грудь, словно в попытке сжать собственное сердце, она, согнувшись, опирается одной рукой на землю. Глядя на лужу под собой, исчезающую прямо на глазах, она, запинаясь из-за одышки продолжает.

— Однако, каким бы... первоклассным магом ты ни был, в конечном итоге... нельзя вернуть к жизни другого человека.

Девушка перед ней качает головой. Вопреки всем логическим, известным Цилии законам, она оспаривает столь очевидную истину.

— Можно.

Цилия поднимает на неё взгляд, и в нём она видит отражение чужих прожитых дней — ту непомерную тяжесть, усталость и тоску. Девушка не пытается утешить её, она констатирует факт.

— Та магия, которую ты украла, вполне способна это сделать. Но одной магии мало. Я работала над формулами воскрешения, и знаю, насколько неблагодарное это занятие, но это не значит, что это невозможно.

Цилия поднимается на ноги. В её взгляде возникает непомерный холод. Она ничего не говорит, словно за мгновение опустошила все эмоции. Достаточно лишь взгляда, чтобы понять её вопрос «Где ты была раньше?», преисполненный горечи.

Следующая остановка глубоко в пещерах. Цилия бессильно падает к стене, и синяя кровь рекой льётся из груди, силясь вытолкнуть из сердца поглощённое. Возможно, эта кровь уже смешалась с маной так сильно, что их не отличить друг от друга — цвет стал ещё более насыщенным. Жаль только, что она не умрёт, сколько бы из неё ни вылилось.

Рядом кто-то встаёт на одно колено. Он ведёт ладонью по испаряющейся, словно туман, жидкости и смотрит на руку, измазанную в ней.

— Выходит, именно так разрушаются тела хранителей?

— Не сильно-то ты похож на одного из них, — Цилия хмурится. Образ человека перед ней расплывается. — Ты из лис. Сэльхран. Подручный Урселль?

— Нет, друг Лунетты. Возможно, вы уже встречались. Это красивая девушка с длинными ушами и серебряными волосами.

У Цилии дёргается уголок рта. Она удивлена, что парень перед ней не сделал акцента на шрамах, ведь именно они оказались отличительной чертой девушки. Тем не менее, он описал её так просто...

— Та, что знает заклинание воскрешения? — Цилия хмурится. У неё больше нет сил бежать. Она предпочтёт паузу ради разговора. Её ноги трясутся, и она едва способна заставить их двигаться снова. Раз уж на то пошло, она готова поболтать с этим несчастным, ещё не осознающим груз своей роли.

— Возможно? Она умна. Живёт не одну сотню лет, — лис ведёт ушами, и Цилия замечает отсутствие половины одного из них. Талантливый маг, способный вернуть кого-то с того света, но не способный вернуть кусок кожи другу? Звучит довольно забавно.

— Удалось ли ей вернуть кого-то к жизни?

Парень колеблется.

— Не уверен, можно ли это так назвать, но когда-то она переселила душу друга в новое тело, и он прожил жизнь заново. Сейчас он её фамильяр. Может, это то, что можно назвать судьбой? — лицо лиса немного мрачнеет на этих словах, будто он произносит их с неохотой.

Девушка наконец выдыхает. Она поднимает взгляд в никуда, обращается в воздух, словно знает точно, что за ней всё это время внимательно наблюдали.

— Вермиллион, я выбилась из сил. Мы можем поговорить.

Цилия исчезает. Лунарис больше не успевает ничего сказать — фигура девушки, лежащей в полубессознательном состоянии прямо перед ним, испаряется.

А он сам вдруг оказывается в гостинице, откуда их с Лунеттой перенесли в ядро мира.

— Тебя тоже просто перенесли сюда? — Лунарис обращается к недоумевающей девушке. У той в руке веточка ягод сомнительного вида.

— Да? — она вскидывает брови. Лис хмурится, пытаясь понять, что за ягоды ест Лунетта, и, узнав в них ядовитые, забирает ветвь.

— Это нельзя есть.

— Да брось, на меня даже яды не действуют. А они сладкие, — Лунетта закатывает глаза, забирая ветвь обратно. Её взгляд цепляется за ухо Лунариса.

Оно вернулось.

— Всё кончилось?

Лунетта не понимает. Чего ради была эта погоня? Неужели Вермиллион не смогла бы сама несколько раз переместиться за Цилией? Она выглядела сильно потрёпанной, когда они увиделись.

— Похоже на то, — Лунарис создаёт в ладони маленький ледяной цветок. Поток маны ощущается более стабильным и не рассеивается так быстро, как раньше. Похоже, разговор Вермиллион и Цилии оказался весьма быстрым?

Или она не смогла и дальше выдерживать давление маны на своё тело, и погибла в попытках сохранить его внутри, в чём лис сомневается.

Время в доме Вермиллион идёт иначе. Вероятно, за то мгновение, что они провели во внешнем мире, в ядре состоялся целый разговор.

Но этого они не узнают.

Переливающееся синеватым ухо Лунариса вновь выглядит причудливо. Лунетта устало вздыхает, доедая ягоды с веточки, прежде чем сжечь её без остатка в пальцах, чтобы не мусорить. Она не особо беспокоится о случившемся — это не её бой. Но есть что-то, что не даёт ей покоя. Для чего было их присутствие? Вермиллион знала точно, что между ними состоится разговор. Лунетта не может отделаться от мысли, что совершила ошибку, сказав, что мёртвого можно вернуть к жизни. Ей следовало молчать.

— Змея забрали? — Лунарис бросает взгляд на место, где когда-то было яйцо. Девушка ведёт плечами.

— Она ведь говорила, что от меня требовалось только вернуть поглощённую у него ману. Видимо, пока я его таскала с собой, он съел достаточно, и его вернут обратно в море.

Звучало сомнительно, но Лунарис не спешит оспаривать это заявление. Он не так хорошо разбирается в этом поглощении маны и прочей чуши, а так же знать не знает, сможет ли тот змей после изменения своей формы на человеческую вернуться обратно. Тем не менее, у него и теории строить настроения нет.

Стук в дверь заставляет двоих вздрогнуть. Лунетта идёт открывать дверь первой, и в проходе её встречает волчья морда. Виера выдыхает с облегчением, если можно так выразиться.

— Я уж думала, вы бесследно пропали и не знала, куда деться с вознаграждением.

Она пихает Лунетте мешок с монетами, и девушка машинально его принимает.

— В последние дни такая шумиха поднялась кругом, я уж побоялась, что вы, как маги, тоже пострадали от истощения маны, но в постоялом дворе меня заверили, что ваш номер продолжает оплачиваться, хотя вас даже нет на месте. До этого дня мне никто не отвечал.

Лунетта решает не утонять, сколько Виера стучалась в закрытые двери, за которыми никого не было.

Волчица разводит руками.

— На этом моя задача окончена. Возвращайтесь за новыми поручениями.

Лунетта кивает, проводив взглядом Виеру, прежде чем закрыть дверь и повернуть простой механизм, запирающий комнату изнутри.

Лунарис подсчитывает вознаграждение взглядом, но ему не за что зацепиться, и он сдаётся на тридцати особенно выпирающих сбоку монетах.

— Прилично тебе отсыпали.

— Завидно? — Лунетта вопреки насмешливому тону совсем не улыбается. У неё перед глазами до сих пор стоит картина истекающей кровью девушки. Отчего-то это зрелище шокировало её больше, чем должно было.

Лунарис отчасти разделяет её чувства. При виде тела Цилии у него что-то внутри сжалось и будто умирало долгое время, зачахнув лишь после того, как стало понятно, что мана вернулась.

— Возможно ли, что хранители связаны друг с другом? — Лунетта хмурится. Она не понимает, как могла ощущать боль чужого существа. Могли ли тогда все хранители тоже ощутить всё то, через что она прошла в рабстве? Но Лунарис был ни сном, ни духом. Выходит, нужно находиться близко, чтобы ощутить это?

У Лунетты болит голова. Она не хочет задумываться над устройством мира или хранителей, но вопросов слишком много.

Ответы на них может дать только одно существо.

Или два.

Потому что появившаяся в комнате постоялого двора девушка, совсем недавно истекающая кровью и выглядящая так, словно вот-вот погибнет, теперь стоит прямо перед ними, скрестив на груди руки.

Наполовину отрубленный хвост сияет золотом на кончике — его продолжение соткано из маны, а раны на груди и ушах будто светятся изнутри. Часть лица, обратившаяся в камень, по-прежнему остаётся такой, будто её вылепили из белой глины, но она местами осыпалась, обнажив звёздную кровь.

— Старуха попросила меня поговорить с вами вместо неё. Отвечу на ваш первый вопрос заранее: я Цилия — Жидкое Золото, или известная повсеместно воровка, грабящая всё, что придётся по душе. Вы не слышали обо мне, потому что Звёздный Архипелаг избежал моего влияния в связи с существованием там Рианны, а на этих землях вы недостаточно долго, чтобы что-то знать. Хотя, быть может, этот лис что-то, да слышал.

Девушка напоминала больше человека, нежели животное, но у неё определённо были звериные уши и когти. Ноги, однако, оказались человеческими. Золотые волосы и глаз сияли в полумраке комнаты.

— Раз вы хранители, имеете право знать. Сердце в наших телах — двигатель, и оно же — ядро, но не основное. Даже лишившись его, мы продолжим жить, однако наш рассудок будет гаснуть. То, что вы увидели — небольшое последствие моих попыток вернуть к жизни Ареса или умереть самой, как бы это ни звучало. Но даже принесение в жертву собственного сердца его не вернуло. Кроме того, такую цену магический круг принять отказался. Так что же можешь предложить ты, юная леди? — Цилия смотрит на Лунетту, задавая интересовавший её вопрос. Юной леди, однако, называть Лунетту могла бы, разве что, девушка старше неё минимум вдвое.

Лунетта маной рисует магический круг в воздухе. Цилия внимательно наблюдает, читая каждый символ в уме. Что-то вызывает у неё вопросы, но она не спрашивает ничего.

Хотя бы потому что за спиной Лунетты стоят двое — молодой парень, наблюдающий за процессом создания магического круга, и точно такая же молодая девушка, в которой Цилия узнает почти родственную душу по сущности.

— Это воскрешение? — мужской голос, не принадлежащий Лунарису, сбивает Лунетту с мысли. Она оборачивается, и на мгновение в её взгляде отражается растерянность. Лунарис мрачно наблюдает за этой картиной, и Цилия, видя их, быстро понимает, о ком шла речь в рассказе лиса.

— Почему ты не в гильдии? — Лунетта не выглядит шокированной, но удивлённой — вполне. Видеть рядом Айрона сейчас странно, но не страннее недавнего пятиминутного приключения, последствия которого ей, видимо, ещё предстоит разгребать. Не зря её предчувствие кричало о том, что где-то подвох.

— Меня запечатало в артефакте. До недавнего времени я не мог выбраться, да и не мог ничего услышать из внешнего мира.

Выходит, догадки Лунетты были верны. Фамильяры оказались заточены в своих предметах, не в силах их покинуть.

— Есть одна вещь, которую стоит рассказать. Маны в мире осталось настолько мало, что мне удалось уместить её в сердце, даже если его разрывало от её объёма. В другое время у меня бы не вышло провернуть нечто подобное, — Цилия внезапно сообщает это, словно данная информация может как-то помочь Лунетте в данной ситуации. Но девушка предпочла бы, чтобы ей рассказали нечто действительно полезное. Может, о причине, по которой фамильяры очутились в ловушке — это бы она послушала куда охотнее.

— И что это должно значить? — Лунетта не понимает. Цилия только разводит руками. У неё явно больше ничего не болит, потому что она двигается как совершенно здоровое существо. Удивительно, что она всё ещё жива. Увидев её совсем недавно, Лунетта подумала, что её песенка спета. Тем не менее, она восстановилась даже быстрее, чем это можно было себе вообразить. Выглядит, конечно, потрёпанной, но дышит и болтает без труда.

— Это значит, что магов в мире станет ещё меньше. Мана вернулась не ко всем. Мир истощился, — Цилия просто делится фактами.

— Откуда она вообще берётся? Разве оне не естественна, как воздух? — Лунетта не понимает, хотя перечитала уйму теорий об этом в книгах. Она заинтересована наполовину — всё, так или иначе связанное с заклинаниями, привлекает её внимание, однако не всё она способна постичь. Видимо, виной всему её ограниченное мышление, рисующее неправильную картину мира. Впрочем, в этом мире трудно обрисовать хоть что-то правильно с первого раза. 

Цилия качает головой, и хвост за её спиной тоже двигается из стороны в сторону, пока она ведёт свой рассказ, больше напоминающий научную лекцию в башне магов от самого неумелого профессора.

— Она циркулирует по кругу с нашей помощью, однако хранителей всё меньше. Как выяснилось, из сотни осталась едва ли четверть. Те, кого ты видела, и ещё несколько. Мы поглощаем ману из окружающего мира, в то время как остальные обращаются в её поисках к ядру. Проблема в том, что в ядре осталось настолько ничтожно мало маны, что прямо сейчас шанс появления на свет мага сильно сократился. Вермиллион дала команду всем истощить и заново восполнять запас, однако даже она понимает, что невозможно восстановить всё до первичного состояния. Она сама понятия не имеет, когда всё пришло в такой упадок.

— И почему же она сама об этом не расскажет? — Лунарис не понимает, с чего вдруг перед ними оказалась причина недавней шумихи. Логичнее было бы, приди сюда Великая Ведьма лично, закончив разбираться с этой дамочкой. Тем не менее, пришла Цилия, и у лиса дурное предчувствие на сей счёт.

Цилия хмурится, будто ей задали глупый вопрос. Взгляд у неё соответствующий.

— Потому что она пытается восстановить течение маны.

— Так куда девается мана и откуда она берётся? Ты так и не ответила, — Лунетта решает продолжить прошлую тему, не отвлекаясь на рассуждения о том, почему ведьма не пришла, и чем та занята в этот раз.

— Мир был создан с нею. Но в нём появились прорехи из-за критичных событий. Что-то вроде бедствия. В ядре мира и внешнем мире есть утечки, которые Вермиллион латает лично, поскольку нам, хранителям, такое не под силу.

— Почему именно она?

— Потому что Богу плевать, что станется с этим миром, и он относится к нему, как к выродку, который в конце концов погибнет. Она — создатель этого мира, но не Бог. Инструмент в его руках, который, противясь Его воле, сохраняет этот мир. Но везде не углядишь.

— То есть, мана через дыры исчезает бесследно?

— Да. Частично. Что-то рассеивается и становится неактивным для использования. Хранители, истощая себя, могут восстановить большую часть, но нас мало. И я не в том состоянии, чтобы вернуться в состояние циркуляции. В моём теле дыра, так что мана в нём не задерживается. Как хранитель я теперь бесполезна. Вермиллион оставила меня только чтобы отправить к тебе за ответом на вопросы.

Лунетта задавалась вопросом, какие-такие ответы она может дать существу, прожившему дольше неё.

— Если ты хочешь спросить, куда испаряется мана, то Вермиллион никому об этом не рассказывает. Она точно знает, куда именно всё утекает, и что может стать с миром, если она окончательно перестанет в нём появляться и хотя бы частично управлять им, но, как ты понимаешь, всё это хранится в тайне.

— Как долго она живёт?

— Тысячелетия? Задай вопрос попроще, душка, — Цилия фыркает, и её губы, растянутые в усмешке, по-прежнему больше напоминают оскал, нежели улыбку. — Я столько не прожила. Когда я появилась на свет, она уже несколько тысяч лет, как существовала, но точное число нигде не упоминается. Мне больше интересен вопрос того, как вернуть человека с того света в этот мир.

— Сомневаюсь, что у тебя сохранился хотя бы отголосок его души или его тело, — вмешивается уже Айрон. Он примерно понял работу магического круга, всё это время демонстративно висящего в воздухе, да и формула, которую в своей голове зачитывала Лунетта, прозвучала и для него тоже. Способ и принцип работы он теперь тоже знал, пускай предпочёл бы никогда его не слышать. Подумать только — нечто подобное когда-то давно Лунетта провернула, будучи совсем крохотной. У неё были лишь никчёмные теории, старые гримуары и надежда, благодаря которым она создала этот круг. Сейчас он выглядит совершеннее, но легче не стал точно.

— Отнюдь, — Цилия расстёгивает перепачканную, тёмную рубашку, но вместо груди у неё и правда дыра. Выглядит жутко, ведь кожа вокруг этой дыры кажется каменной. Впрочем, это не сквозная рана — она заполнена жидкостью, и та идёт волнами от прикосновений к ткани или коже, словно вода.

Девушка лезет рукой в мутную жидкость на груди, вынимая оттуда тусклый огонёк, который вскоре приобретает форму человеческого, некогда золотого сердца, залитого синей жижей. Сейчас оно уже не такое яркое, каким было когда-то давно, и при взгляде на него даже сама Цилия испытывает горечь, которая не перекрывается притупившимся чувством боли от потери органа. Сердце сокращается, трепещет и будто сияет изнутри, а кровь с него стекает на пол, наполняя воздух в комнате сладким ароматом.

— И как только ведьма не забрала его? — Лунарис не верит своим глазам. Как долго она хранила там чью-то душу? Хотя, куда больше его смущает тот факт, что Цилия продолжает разговаривать с ними без сердца в груди.

— Его душа частично слилась с моим сердцем после того как я принудительно поместила его в его тело. Он не воскрес, но сердце поглотило его душу, и это — то, что осталось после всех прошедших лет. Вермиллион не может забрать моё сердце, потому что без него моё тело разрушится.

Она не врала. Во всяком случае, то, что предстало их глазам, полностью соответствовало сказанному — Цилия рассыпалась на глазах, и трещины на её теле становились всё заметнее, издавая соответствующий звук. Словно осыпались камни.

Лунетта отмахивается от протянутого сердца.

— Пока придержи это у себя. Во всяком случае, у меня есть идея, но я не готова так быстро предлагать тебе её.

— Воскреси Ареса, — Цилия уже требует. Она пихает это бьющееся сердце прямо в руки Лунетты, и Лунарис встаёт между ними, мрачно глядя на девушку, чей иллюзорный, восстановленный чарами хвост уже почти рассеялся. Без сердца она начала рассеиваться, но вряд ли она действительно умрёт, если продолжит держать его так. Обратится статуей? Если Цилия всё это время молила о смерти, а ведьма отказывала ей в этом, то самым простым способом умереть было бы именно это: выброшенное сердце. Тем не менее, она пошла на воровство маны, не надеялась на спасение Ареса до встречи с Лунеттой, а значит, не умерла бы, даже выбросив сердце куда подальше.

А может, она просто не смогла выбросить его именно потому что внутри хранились фрагменты души возлюбленного. Лунарис силится построить логическую цепочку, объяснившую, почему уставшая от жизни Цилия продолжала просить о чём-то ведьму, а не отрубила себе, к примеру, голову, предварительно выдрав сердце. Тем не менее, ему думается, что это вопрос принципа — умереть от рук того, кто даровал бессмертие. Молиться тому, кто действительно в силах помочь или направить. В конце концов, она ведь привела Цилию к Лунетте, верно?

— Даже Вермиллион не может воскрешать направо и налево, с чего ты взяла, что у неё получится? — Силия, выйдя из-за спины Лунетты, глядит на девушку с лёгкой неприязнью, пока та смотрит на лиса, преградившего ей путь. Впрочем, недолго. Её взгляд задерживается на другом существе.

— Он сам мне сказал, что ей удалось воскресить его, — Цилия указывает пальцем на Лунариса, держа во второй ладони собственное чертыхающееся сердце, но смотрит на Айрона, и тот теряется от яростного взгляда золотых глаз.

Цилия в отчаянии. Она дрожащей рукой держит хрупкое сердце, без которого она всё ещё способна стоять и смотреть прямо перед собой, но очевидно, что силы продолжают её покидать.

— Я не обещаю идеальный результат. Алхимия — несовершенная вещь. И убери это обратно, — Лунетта соглашается. Она сама от себя такого не ожидает.

Может, её разжалобила картина девушки, отчаянно хватающейся за последнюю надежду на воскрешение.

Однако, в чём проблема Вермиллион? Почему она просто не могла переродить того парня, не затронув при этом сердце Цилии? Это настолько сложное дело?

Лунетта размахивает руками, силясь отогнать лишних свидетелей её слабости.

— Айрон, вернись в гильдию, там без тебя наверняка шумно. Силия, помоги ему, — Лунетта отмахивается от фамильяров, потому что ей нужно время, чтобы подумать ещё раз, на что именно она себя подписала. Лунарис недоумевающе смотрит на неё.

Когда взгляд останавливается на лисе, девушка только тяжело вздыхает.

— И ты тоже. Сходи куда-нибудь, мне нужно время побыть наедине с собой. И с ней, — Лунетта ладонью показывает на Цилию, и та машет перепачканной ладонью сперва исчезающим фамильярам, а потом лису, вынужденному покинуть снятую на двоих комнату, чтобы дать Лунетте немного личного времени.

Во всяком случае, это не такая странная просьба, и девушка, вроде, в своём уме, так что переживать не о чём.

Так он думал.