Глава 1 / Детство.

ГЛАВА 1

Эта история о человеке, которого убивали с рожденья, каждый день, каждую секунду, каждый гребанный миг. Все дошло до того, что он престал что-либо чувствовать, перестал любить, хотя возможно это потому, что любить было некого. Единственное что заставляло его чувствовать, это видеть как погасает жизнь от его же рук, как кто-то получает по заслугам, как они просят пощадить его, вымаливают, унижаются. От этого он чувствовал презрение и к самому себе, совсем немного, но он нуждался в этом, нуждался, что бы знать, что он жив. Хотя со временем и это прошло, а привычка осталась, он пытался остановиться но не смог. И границы принципов становились все размытее.

Эдмонт Фостер, человек без сердца, без души, без жалости и сочувствия. Его детство, мягко говоря, самое ужасное время, в его итак ужасной жизни.

У него была более чем обеспеченная семья, семья аристократов . Его родители – лживые люди. В обществе они добрые, отзывчивые родители и люди. Но за закрытыми дверями их особняка, маски скидывались и обнажалась их гнилая душа.

Эдмонт Фостер родился в 1990 году в семье Фридриха и Эгны Фостер. На тот момент у них уже был 6 летний сын Эрих, жизнь которого тоже, была не сладкой.

Эта семья появилась благодаря желанию родителей Эгны и Фридриха объединить две самые крупные компании по угледобыче в Дортмунде и случайной, но благовременной беременности Эгны. Впрочем Эдмонт тоже не был желанным ребенком.

Уже в первые два года своей жизни он видел много ругани и истерик своих родителей. Зачастую все заканчивалось побоями. Но Эгна Фостер умело маскировала их и преподносила свою семью как образцовую . Эриха и Эдмонта часто избивали, морили голодом, хотя в доме еды бывало хоть отбавляй, но их «родители» считали не лишним им поголодать, для профилактики так сказать.

Эдмонт

Мне было два года, когда «отец» избил меня в первый раз. Он пришел домой пьяным, сначала по традиции избил мать, хотя так ее назвать сложно, скорее инкубатор и опекун по документам.

***

Фридрих Фостер пришел, как обычно, после игры в покер, он был заядлым игроком, странно , что он еще не заложил своих детей, хотя еще не вечер.

А Эгна как всегда сидела на кожаном диване перед телевизором, в своем любимом светло голубом, шелковом халатике, которое наверно стоит до фига денег и с бигуди на своих идеальных, платиновых волосах, а в руках, своими длинными, аристократично бледными пальцами, держала бокал , с полнотелым красным вином, со вкусом «Черная смородина».Идеальна. Но если приглядеться, можно заметить синяк, на левом бедре, второй синяк на предплечье, третий, почти прошедший, но все же видный, под глазом, тщательно скрываемый косметикой, в будние дни. А так же порезы на запястье и ключице.

Он пришел, посмотрел на «любимую» женушку. Обычно, они мало разговаривают, то есть пытаются свести общение к минимуму, иначе это приводит к побоям и истерикам, но зачастую у них это не выходит, побои все равно продолжались, они уже стали традицией в этой «семье».Сегодня был как раз таки такой день.

– Как всегда, идеальна, иди ко мне Эгна. – подходя к своей жене, сказал пьяный Фридрих.

– Убрал от меня свои грязные руки, скотина, иди к своим шлюхам! –прокричала Эгна.

– Ты что то попутала, кричать тут имею права лишь я, тебе это ясно?!

Он взял бокал вина из ее бархатной ручки, сделал один глоток и кинул бокал в противоположную стену. Стекла упали и красные струи вина покатились вниз, по идеально белой стене, на идеально белый ковер. Он дал ей сильную пощечину, а на фарфоровой коже Эгны появилась красная отметина, в виде руки ее мужа. Она почувствовала жгущую боль, впрочем ей не привыкать. И в этот раз под действием выпитого алкоголя, она решила ответить ему

– Иди к черту, мне осночертело притворяться идеальной матерью, женой, притворяться, что у меня идеальная жизнь. –  прокричала она ему в лицо.Фридриху надоела эта глупая игра, которая ни к чему не приведет.

Он ударил ее. Сначала пощечина, практически по тому же месту, что и в первый раз, она немного отлетела от него, он подошел и ударил вновь и вновь и вновь, ногой, рукой, другой ногой и по кругу, пока она не отключилась. Фридрих даже глазом не повел, лишь в конце добавил «Сама выбрала такую жизнь, сама виновата, сучка!»

Когда Эрих пришел, по приказу отца, он увидел окровавленное тело матери, лежащее рядом с бордовым, бархатным креслом. Она выглядела очень жутко. Шелковая ночнушка была почти вся в крови и порвана во многих местах, а небесный цвет превратился в кроваво красный, раны все еще кровоточили, синяки приобретали, свойственный им, багровый цвет, Эриха это не особо тронула, он не испытывал любви к «матери», ровно так же, как и она к нему. Его, в данный момент, больше пугало то, что произойдет сейчас с ним.

После он приступил к Эриху.

Взгляд «отца» был непринужденным, будто не он только, что избил до смерти свою жену, будто кровавое тело, лежащее в нескольких метрах от него, не его рук дело. Будто он не стоит перед своим восьми летним сыном с проводом, в грубых , кровавых руках, прекрасно понимая, что он собирается сейчас сделать.

Он знал, знал, что сейчас с ним произойдет, ведь это было не в первые, да и вся картина, оживленная и красовавшаяся перед его взором давала понять, что пощады не жди. Он надеялся лишь на то, что его отец не тронет Эда, надеялся. Но понимал, что в этот раз ему скорее всего не удастся избежать своей участи. Все эти два года ему удавалось более менее прикрывать его, прятать, когда отец приходил в таком состоянии, но в этот раз он не успел, не успел запереть дверь.

***

– Ну что пришел, выродок–сказал Фридрих и дал ему пощечину по левой щеке, из-за чего тот отлетел, оставляя характерный след , в месте удара, и продолжил. – Ты, пустая трата спермы , денег и средств. Это из-за тебя, все это из-за тебя, эта никчемная жизнь – все из-за тебя! – после этого «душераздирающего» монолога, скорее предназначенного не для Эриха, а являющегося риторическим, Фридрих ударил его проводом по спине и ногам, при этом периодически продолжая свой монолог. К моменту, когда Эрих очнулся от новых ударов , он увидел отца, уже снявшего свой пиджак и оставшегося в дорогой рубашке с пятнами его крови, он стоял уже не с проводом, а с ремнем, снявшего с самого себя. Дальше удар ремнем, затем ногой, затем опять ремнем. После них, он уже перестал чувствовать, чем именно был нанесен удар. Чувствовалась лишь ужасная, жгущая , непереносимая боль а дальше крик, скорее всего Эда, и темнота.

Эрих

Последнее что я услышал был крик, я понял, что он принадлежит Эду, в тот момент меня накрыл безумный страх за него. Я боялся, боялся, что его маленькое хрупкое тело не выдержит этих пыток, собственного отца. Я боялся потерять единственного близкого и родного мне человека. Самое ужасное, что я не мог ничего сделать, не мог помочь, ведь сам был на грани жизни и смерти.

Эдмонт

Он был моей единственной семьей, и я его тоже. Он бил его ремнем, проводом, тем что первым попадется под руку. Увидев брата в луже крови и отца стоящего над ним с проводом от , недавно вышедшего, навороченного телефона, я не мог на это смотреть и подошел к ним, я начал обнимать брата и просить «отца» не делать этого. Но он лишь одарил меня несколькими ударами, ремнем, по спине. После, остановившись, начал вновь. Я не помню сколько прошло времени, помню крики и жгущую боль, да я был мал, но запомнил, запомнил эту острую, невыносимую боль и взгляд матери пустой, безразличный, в котором читалось лишь «хорошо что не я», а дальше крики, мои , Эриха, мои, Эриха и пустота....Я не помню сколько спал?, где спал?, как?, ничего.....

Остальные годы побои продолжались и были еще жестче , хер пойми как мы выжили. У меня есть шрамы. Много шрамов и я не помню как получил половину из них, они уже стали частью меня, как будто я родился с ними, а не появились в результате внешнего воздействия. Они стали частью моей жизни и души.

Школа.

Наша школа была самая типичная, для среднего класса, объединявшая в себе начальную и среднюю школу. Двухэтажное, старое, кирпичное здание с двумя крылами, разделявшие начальную и среднюю школу.

Западное было предназначено для начальной школы, его еще называли «Белым», а восточная для средней, ее же называли «Серым крылом». Не знаю почему  думаю потому, что, когда мы маленькие, мы чисты, наши души чистые, еще не прогнившие, как «белый лист», но со временем наши души, как и мы сами, тонут в своей же желчи, гниют и темнеют и лист уже не белый, а «Серый».

Каждое крыло подразделялось еще на несколько «подкрыльев», всего их было семь. Белое крыло на два «подкрыла», Серое на четыре, а один был общим, он объединял Западное и Восточное крыло, оно находилось рядом с общим столовым и выходом к центру школьного двора. И в основном там проводили свободное школьное время мы с братом.

Школьный двор был большим. Два футбольных поля, одно побольше, другое поменьше, одно баскетбольное и одно волейбольное поле, более двадцати беседок, много деревьев и еще больше кустов сирени.

Для нас с Эрихом это было место, куда мы могли сбежать, сбежать от постоянно ноющей и пьющей матери, от психованного отца, от всех проблем. Мы могли представить, что тот дом не наш, те родители не наши, а мы живем самой обычной, среднестатистической семье, с прекрасными, любящими родителями, в стареньком, с недоделанным ремонтом, но уютном доме. Мы могли представить, что у нас самая обычная жизнь.

Но когда за моими сверстниками приходили их родители, приносящие им, забытые работы, встречали после уроков, приносили зонт и дождевик для их прелестного чадо.

Когда мне был год, Эрих пошел в начальную школу , а когда я пошел туда, Эрих уже был в средней школе, где и начались его проблемы. Он был отстраненным, замкнутым и необщительным и ,конечно, местные задиры не нашли лучшего занятия как докучать Эриху.

Мне было хорошо в начальной школе, правда я, практически, ни с кем дружил. Кому захочется дружить со странным мальчикам, в помятой одежде, в некоторых местах с перепачканной кровью, но по правде сказать, я тоже не способствовал этому, мне это было не нужно. Руководству школы глаза закрывали деньгами, и , прекрасно сочиненные  рассказв моей матери. Но и их можно понять, кто мог подумать, что в такой образцовой, богатой и интеллигентной семье может присутствовать насилие.

Я учился не плохо, так как был достаточно смышленым малым, и превосходил своих сверстников в умственном развитии.

У Эриха же в шестом классе начали появляться проблемы, ему было десять лет, над ним начали издеваться, ученики стали замечать, что за все годы его родители никогда не приходили к нему, на собрания, на научные выставки, после уроков, разве, что раз в году на основное собрание. Над ним потешались ребята по старше, и не только. И место, где он мог спрятаться, скрыться, забыться, стало напоминанием о том , кто он, и какова его жизнь.

В следующем году, Эрих понял, что если он  не может взять под контроль нашу жизнь дома, то в школе он может все изменить. Стать не жертвой, а тем кого будут все бояться и опасаться. Летом он начал заниматься, и днем и ночью. Я знал о том, что происходит у него в школе, и поддерживал его. Я так же занимался вместе с ним, хотя думал, что мне это не пригодиться, как же я ошибался. Хоть я и был не глупым и многое понимал, в силу своего возраста, я все же был наивен.

Мы занимались постоянно утром, днем и вечером. Утром мы бегали по нашей улице несколько часов, Эрих просил меня уйти, говорил, что получаса мне хвати, но я не хотел. Я хотел всегда быть рядом с ним, разделить все его горе, все его трудности , всю его радость и все счастье, поэтому я занимался на ровне с ним настолько насколько мог. Днем мы изучали все виды борьбы, которые только могли найти в книгах нашей небольшой библиотеки. Вечером брат ходил опять бегать. Меня же при всем моем желании он не пускал. В это время я прикрывал его, хотя это не было нужным, родителям все равно было на нас насрать, а так же я занимался уроками. Мне нравилось учиться: точные науки, естественный науки, а так же литература. Она была моей страстью. За лето я уже прочел половину книг нашей библиотеки, но что я не любил так это английский, я ненавидел этот предмет, но это заставляло меня лишь сильнее изучать его, думаю, упорство у меня, как и у моего брата в крови, или же нас этому научила жизнь.

К следующему учебному году Эрих превосходил многих в физической силе. Он отомстил почти всем своим обидчикам. Собрал свою банду, из жертвы он стал тем, кого боялась вся школа.

Я же вернулся в школк повзрослевшим и поумневшим. Я начал замечать как мы меняемся, как детские, наивные и чистые мысли детей заменяются завистью и ненавистью. Я понимал, что совсем скоро и мне придется столкнутся со всеми реалиями человеческой гнили и школа перестанет быть для меня убежищем.

Детство. Это слово всегда вызывают у меня усмешку. У меня не было счастливого детства, у меня не было прогулок с матерью, не учился водить с отцом. Я помню лишь побои, о которых мне красноречиво напоминают шрамы, истерики и крики. А, и да, как же я мог забыть, о том что меня с братом заклеймили, прям как скотину, и теперь меня всю жизнь преследует надпись «бракованный» на ключице. Для меня она стала клеймом не только на коже, но и на жизни. Черт, мне было шесть лет, шесть мать твою лет.

Мои ровесники мечтали о единорогах, радугах, а я же с братом мечтал съебаться из этого ада. Когда мне было пять лет, а моему брату одиннадцать , мы начали копить деньги, мы начали красть их у «родителей» за что нам конечно доставалось. Мы планировали, надеялись, мечтали, жили лишь этим. Хотели..., надеялись..., мечтали..., ЖИЛИ.....

Когда мне было восемь мы накопили почти достаточную сумму, но мы решили подождать и поднакопить еще. Мы не знали куда, и как мы отправимся. Мы лишь знали, что больше не можем оставаться в этой дыре, не можем терпеть пьющих родителей и побои от них. Эрих в то время уже начал искать и узнавать как мы сможем это осуществить.

Но все изменилось, наши родители потеряли большую часть компании. Фридрих проиграл половину своего имущества в покер. Денег стало меньше, намного, но у них все еще был дом , машина и немалые накопления. Но произошла еще одна трагедия Эрих заболел .