Всего лишь банка

  Когда мать вновь заносит руку, я понимающе шмыгаю носом и утираю уже успевшие добраться до подбородка дорожки слез. Сколько себя помнил, они всегда действовали на неё отрезвляюще. — Когда плачешь, время волочится озверело: вдоль и сквозь обшарпанных стен, ржавое и скрипящее секундами на зубах. Песчинки остаются и разъедают эмаль, въедаясь в нерв. Чем дольше прождёшь, тем больше горя на них останется. Плачься вдоволь, Андрей, пока мал. Взрослым зубы твои время щадить не будет – новые не вправит. Этому меня научил отец, робкий и неприметный, появляющийся в квартире только в те моменты, когда его лицо совсем заплывало и серые, напоминающие крылья моли глаза уже не были видны за опухлостью воспалённых век. Я любил эти глаза и относился к насекомым с неуловимым трепетом: ловил и собирал в литровые банки, пряча от матери как последние свои сокровища. Иногда они сжирали друг друга, оставляя от себя только облезлые жилистые пластинки и кусочки искривлённых лапок. Позже приходил отец: заливал в банки спирт, с руганью промывая и выбрасывая все прочее содержимое. — Пропащие здесь люди. И ты, Андрей, пропащий, — с горечью повторял он, бережливо ведя жёлтыми пальцами вдоль каймы какой-нибудь иконы, а после вскакивал – исчезал вместе с банками, унося крылья моли на своих подошвах. 

Сложно выбрать, кому из нас всех было больнее.

Порченный механизм – эта штука, время. Донельзя спешный, излишне заторможенный – неспелый и перезрелый – плачешься себе да его песчинки тревожат зубы все сильнее.

Я вырвал их сам – не стал ждать: залил кровью паркетное дерево и получил тумаков от матери. Достал время из кармана и раздавил носком ботинка подобно отцу, повесил его на крюки, раньше придерживающие табло с рекламой в метрополитене. Вырвал и забыл.

Может быть, думал я, отец, как и все другие, тоже умел ошибаться, оставляя свои глаза на ошмётках чужих берцев.

Может быть, и за новые зубы тогда, думал я, этот песок не сможет так быстро взяться.