Вместо пролога

Мы снова очутились в Париже, но с нашего последнего визита прошло уже восемьдесят девять лет. Здесь многое изменилось: костры разжигаются всё реже, но кровь проливается всё чаще. Католики режут протестантов за то, что те по-иному приклоняются перед Господом — вот, что принесли с собой правление Карла IX и советы королевы-матери.

Я думала в уютный час дождя:а вдруг и впрямь, по логике наитья,заведомо безнравственно дитя,рожденное вблизи кровопролитья.

В ту ночь, когда святой Варфоломейна пир созвал всех алчущих, как тонокбыл плач того, кто между двух огнейеще не гугенот и не католик.

Еще птенец, едва поющий вздор,еще в ходьбе не сведущий козленок,он выжил и присвоил первый вздох,изъятый из дыхания казненных.

Сколь, нянюшка, ни пестуй, ни кормидитя твое цветочным млеком меда,в его опрятной маленькой кровиживет глоток чужого кислорода.

Он лакомка, он хочет пить еще,не знает организм непросвещенный,что ненасытно, сладко, горячовкушает дух гортани пресеченной.

Повадился дышать! Не виноватв религиях и гибелях далеких.И принимает он кровавый чадза будничную выгоду для легких.

Не знаю я, в тени чьего плечаон спит в уюте детства и злодейства.Но и палач, и жертва палачаравно растлят незрячий сон младенца.

Когда глаза откроются — смотреть,какой судьбою в нем взойдет отрава?Отрадой — умертвить? Иль умереть?Или корыстно почернеть от рабства?

Привыкшие к излишеству смертей,вы, люди добрые, бранитесь и боритесь,вы так бесстрашно нянчите детей,что и детей, наверно, не боитесь.

И коль дитя расплачется со сна,не беспокойтесь — малость виновата:немного растревожена деснамолочными резцами вурдалака.

А если что-то глянет из ветвей,морозом жути кожу задевая, —не бойтесь! Это личики детей,взлелеянных под сенью злодеянья.

Но, может быть, в беспамятстве, в раю,тот плач звучит в честь выбора другого,и хрупкость беззащитную своюоплакивает маленькое горло

всем ужасом, чрезмерным для строки,всей музыкой, не объясненной в нотах.А в общем-то — какие пустяки!Всего лишь — тридцать тысяч гугенотов.

Белла Ахмадулина