Тяжелая Работа

Война закончилась пять лет назад. Но Олина жизнь не стала легче. Ладони пятнадцатилетней Оли были покрыты жёсткими мозолями, а спину непрестанно ломило, на зубах скрипел песок. Олю послали строить дорогу в село Украинка.

«Я бригадира попросила — тебя на лёгкую работу перевести», — сообщила тётя Катя, не переставая кидать лопатой песок в колымагу. Она была на пятнадцать лет старше Оли. В свои тридцать тётя Катя выглядела намного старше. Глубокие морщины перебороздили её лоб и межбровье. Руки у неё были не меньше мужских, да и одевалась она предпочтительно в штаны и рубаху. Только платок, повязанный на голову, выдавал в ней женщину. Её все боялись, и она не стеснялась окрашивать свою речь матом, разговаривая с рабочими. Курила самокрутки одну за другой, будто сигаретный дым был её воздухом, без которого она не могла жить, хотя лёгкие протестовали хриплым кашлем, от которого она сгибалась пополам.

«Вам не нравится, как я работаю?» — Оля остановилась, опершись на лопату.

«Дуреха ты», — громко засмеялась тётя Катя. «Другая бы радовалась да отблагодарила, а ты будто щей кислых отъела».Оля молчала. Она уже привыкла к тёте Кате. По вечерам в бараке, напившись горького чая, Олина напарница любила петь заглушая брань пъяных рабочих в соседних комнатах и стук мух о стекло. Песни у неё всегда были грустные, и под них Оля легко засыпала. Лёгкой работы здесь, конечно, не было — и это значило «растование» для тёти Кати и Оли. Оля копнула лопатой в кучу песка и, кряхтя, перебросила его в колымагу, покачнувшись.

«Ну и я о том же. Что хлопаешь своими голубыми глазенками? Посмотри на себя — кожа да кости. Ветер подует — унесёт», — тётя Катя продолжала ловко орудовать лопатой. «Я с тобой в паре одна не справлюсь».

«Я буду стараться», — Ольга глубоко вдохнула и, несмотря на изнеможение, увеличила скорость.Старшая женщина остановилась, воткнула лопату в песок, упёрла руки в бока и, нахмурив брови, строго сказала:— «Я буду стараться», — тётя Катя скривила лицо, передразнивая Олины слова. — «Дура ты! Тьфу на тебя. У тебя вся жизнь впереди. Ты будешь спину гнуть с зари до заката, в поту лица, и всё будет мало. Доля женская — сука. Будешь отдавать себя мужу и детям. Дай бог, он тебя только по большим праздникам кулаками награждать будет. Детей нарожаешь — и ни дня спокойного тебе, всё о их здоровье да сохранности думать будешь. Так вот: когда тебе говорят «иди на лёгкую работу» — хватай это, как утопающий хватался бы за последний глоток воздуха, потому что это может быть твой единственный шанс разогнуться и увидеть хоть что-то хорошее. Чуешь, что я тебе говорю?» Тётя Катя проширела, подошла к Оле, сгребла в кулак ворот её рубахи и приблизила своё лицо почти вплотную.

«Чую», — прошептала Оля, сглотнув тугую слюну.

«Ну вот и хорошо, ну вот и ладно». Тётя Катя улыбнулась, разжала кулак, разгладила смятую ткань на Олиной груди. «Ты меня сегодня не жди, я поздно буду. Чего стоишь как истукан — работай». Она легонько подтолкнула Ольгу в плечо, и обе продолжили грузить песок.

На следующее утро Оля открыла глаза и увидела, как тётя Катя, одетая только в штаны, разглядывает себя в зеркале, висевшем напротив Олиной кровати. В отражении Оля заметила, что тётя Катя, подняв правую руку, ощупывает покрасневшую и стянутую, будто от ожога, правую грудь. Услышав, что Оля проснулась, женщина быстро надела рубаху, затягивая пояс, рявкнула:«Вставай давай! Разлёглась тут. Пахать у меня сегодня будешь, чтоб жизнь мёдом не казалась».Надев керзовые сапоги, тётя Катя вышла, громко хлопнув дверью.

Оля быстро оделась, умылась под рукомойником, повязала платок и побежала следом. Работали молча. Во время обеда в столовой тётя Катя взяла свой поднос и села за другой столик. К концу дня Олина поясница ныла, новые кровавые мозоли на ладонях жгли как раскалённые иглы. Она не подавала ни единого знака усталости, и ее старшая напарница не останавливалась ни на минуту.

По дороге в барак Оля зашла на почту. Небольшая комнатка в сельсовете никогда не пустовала. Курносую молоденькую Надю-почтальоншу легко было рассмешить — она заливисто хохотала, и рабочие часто заходили просто пошутить.«Оль, а тебе письмо!» — Надя протянула конверт от старшей сестры Паши. Паша была неграмотная, умела написать только своё имя. Значит, случилось что-то важное — иначе бы она не попросила кого-то написать за неё.

Оля решила читать в бараке. Несмотря на усталость, быстро дошла до комнаты, которую за последние несколько месяцев привыкла называть домом. Под тусклым светом керосиновой лампы Пашино горе выплеснулось на бумагу рукой соседки Маши.

«Чего ревёшь?» — пробурчала тётя Катя, входя в комнату и задыхаясь от кашля. «Думала, я тебя жалеть буду и за тебя работу на своей спине тащить?»

Оля вытерла слёзы рукавом:«Я не реву. Просто что-то в глаз попало».Она встала с кровати — пружины жалобно заскрипели. Сил больше не было. Тётя Катя опёрлась о свою койку, пытаясь стянуть отяжелевшие от грязи сапоги. Оля молча умывалась холодной водой над тазиком. Только хотела лечь, закрыть глаза и забыться — повернулась и увидела, что тётя Катя держит письмо от Паши.

«Отдайте! Сейчас же отдайте!» — Оля выдернула письмо из рук тёти Кати, прижала к груди и всхлипнула. Слёзы потекли горячим ручьём. Тётя Катя протянула руки, чтобы обнять, но Оля отпрянула: «Не надо меня жалеть. Я смогу».

«Глупая девчонка», — тётя Катя схватила Олю за руку и прижала к своей груди. В её объятиях Оля наконец расслабилась и дала волю горю. Худенькое усталое тело содрогалось от всхлипов.«Ну всё, наревелась — и хватит. Теперь рассказывай, что за горе, я не успела дочитать».Оля кивнула, расправила письмо и села на кровать. Тётя Катя села рядом.

«Моя сестра Паша... её сын Вася... умер».

«Сколько ему было?»

«Семь...»

«Лет?»

Оля только покачала головой: «Месяцев». Она смогла выговорить это лишь через некоторое время.

«Что с ним было?» — тётя Катя продолжала нежно вытягивать из неё слова.

«Сыпь. Температура. Лечили как могли... вот, смотри, она пишет: овец на пастбище так лечили». Оля ткнула пальцем в строку. Катерина посмотрела: «Креолин, значит, натерли креолином, чтоб сбить жар... на следующий день Васи не стало». Она прочитала это на одном дыхании, пробежала глазами дальше и отдала письмо Оле.«Значит, муж её горя не выдержал, поскуда! Не выдержал горя! Да что это за мужик такой? Да я бы ему морду набила, если б встретила. Вот бы он у меня узнал, что такое горе!» — Катерина погрозила кулаком в воздух, но бурлящий кашель заглушил угрозы.

«Не надо, тёть Кать...» — сказала Оля неожиданно спокойно.

«Я начальству скажу — тебя сейчас же отпустят. Поедешь домой на первой машине, я сама найду с кем. Езжай к сестре».

«Не надо. Васю уже похоронили. Паша пишет, что уедет на пастбище, будет там полгода». У Оли разболелась голова. «Я так устала...» — неожиданно призналась она вслух тому, чего боялась сказать раньше.

«Знаю, знаю. Ложись.Утро вечера мудренее». Тётя Катя вдруг успокоилась и помогла Оле забраться под одеяло, будто та была маленькая.

Погасив лампу, сама легла. Сквозь дрёму Оля услышала голос своей напарницы — а может, это ей приснилось, потому что потом они об этом никогда не говорили:«У меня был хороший муж. Работящий, всё в дом нёс. Погиб на фронте. И детишки были — мальчонка старший и дочка. Оба от тифа померли. Одна я осталась. Бросила всё нажитое, бралась за любую работу — лишь бы забыть ту жизнь. Но вот и моё время пришло, недолго мне... Тороплю его, чтоб скорее с моими родными встретиться на том свете. А ты, Оля, ты только жить начинаешь. Не давай горю себя сломать. Ты сможешь то, что я не смогла. Зачерствела я от горя. А ты ещё крепко любить будешь, и детишки у тебя будут здоровенькие. Сон мне такой снился...»

Через месяц тётя Катя упала в обморок прямо на работе. Её увезли в районную больницу, там она и умерла — от рака, как Оля потом узнала. Когда Оля стала взрослой и было совсем тяжело, она тихо напевала песни тети Кати и повторяла, «Ты сможешь то что я не смогла.»