ГЛАВА 48

Белощек отдыхал,  сунув голову под крыло;  но он не спал и ясно чуял, что ветер начал выдыхаться, а солнце — пробиваться сквозь мрачную завесу туч.  Время от времени он поднимал голову и осматривался. Другие казарки в  стае тоже настороженно поглядывали по  сторонам.  Вышло солнце,  тучи двинулись на восток,  к  зубчатому силуэту Гебридских островов,  и через час осталось от туч лишь сероватое пятно,  потрепанным чепцом увенчавшее скалистую главу  Хивэла,  самого высокого холма  Барры.  К  закату ветер совсем стих,  превратившись в ленивый,  мягкий и теплый бриз,  в котором чувствовалось нежное и ласковое дыхание весны. В  сумерках казарки поднялись в  воздух,  стряхивая с  перьев соленую морскую воду,  и  повернули к Барре на ночную кормежку.  Заросли морской травы в  проливе Гусиного острова сильно поредели -  стоял уже  март,  а стаи гусей ежедневно бывали там с октября. Большинство казарок потянулись через  песчаные дюны  на  махэйр,  где зазеленела вика и  другие травы.  Вместе с  одной из стай полетел туда и изголодавшийся Белощек с  желтой лентой на  шее:  с  жадностью начал  он щипать траву. В  начале зимы его еще посещали смутные воспоминания о лете у берегов залива Джемса,  о  подруге,  которую он нашел среди болот в том далеком, чужом краю,  о долгом путешествии домой,  которое в конце концов привело его снова на  Барру.  В  начале зимы он порой тосковал по своей подруге, благосклонности которой добивался на  том зажатом со  всех сторон землею озере,  где  страшные леса мрачно и  грозно подступали к  самой воде.  И когда  появлялась новая  стая  гусей,  он  внимательно рассматривал них, чтобы узнать, нет ли ее среди них, может, она прилетела к нему. Но  птичья  память  состоит из  отдельных ячеек,  каждая  из  которых соответствует определенному времени  года,  медленно  закрываясь,  когда кончается это  время  года,  и  открываясь,  когда оно  наступает вновь. Теперь от фазы годичного цикла, соответствовавшей половому влечению, его отделяло уже несколько месяцев,  и  все воспоминания о  подруге и  об их совместной жизни улетучились из памяти. Но  в  эту ночь,  когда он  кормился,  ощущая разлитое в  солоноватом воздухе нежное тепло возвращающейся весны,  новое чувство шевельнулось в глубине его  души.  Смутное беспокойство,  ничего  общего  не  имевшее с испугом,  неясный,  дальний зов — то ли сон,  то ли явь, — неизвестный и непонятный ему. И  вот  с  ночного  неба  донеслись звонкие  трубные  голоса  птиц  с побережья, которые первыми отправлялись в полет на север вслед за весной Луна  зашла,  я  стаи  чередой потянулись назад,  в  пролив,  дожидаться рассвета.  Теперь Белощек заметил,  что  другие гуси  тоже объяты новой, странной тревогой.  Время  от  времени какой-нибудь гусак,  вытянув шею, набрасывался на  другого оказавшегося поблизости гусака,  и  между  ними завязывалась   короткая   ожесточенная  схватка.   Взошло   солнце,   и, оглушительно хлопая крыльями,  гуси взвились в воздух.  Высоко над морем Белощек вновь остро ощутил будоражащее чувство тревоги,  тягу лететь все дальше и дальше вслед ширившейся весне. Только куда лететь? В спешке и нетерпении кормились гуси на махэйре в ту ночь.  К проливу они вернулись раньше обычного,  и,  как только стаи опустились на  воду, поднялся грозный гам  и  возня.  Гусаки,  которые всю  зиму в  полнейшем согласии искали корм,  теперь воинственно разбились по двое, молотя друг друга расправленными жесткими крыльями, да так, что вода вокруг кипела и пенилась. Но Белощек с  желтой лентой держался особняком,  потому что не ощущал ничего похожего на  их  воинственность.  Вскоре после  этого один  гусак поблизости от Белощека подплыл к  соседней птице и  повел себя совсем не так,  как дерущиеся самцы.  Он быстро подергивал головой, вставал в воде свечкой,  топорща перья  на  груди и  медленно и  грациозно покачивая из стороны в  сторону шеей.  В его поведении сквозили нежность и учтивость, которых  лишены  были  грозные  наскоки самцов.  Это  было  первое,  еще неуверенное ухаживание самца  за  своей  самкой,  первые робкие признаки полового  влечения,  пробудившегося с  весной.  Словно  какой-то  ключик повернулся в  дальнем закоулке мозга  Белощека,  открыв ячейку,  которая долгие  месяцы была  заперта,  и  то,  что  скрывалось в  ней,  смутные, блеклые, бессвязные воспоминания, проникло в его сознание. Он снова вспомнил о ней.  Она ожидала его далеко-далеко отсюда,  там, где пресная,  мелкая, тихая вода, где меж двух узких песчаных кос, густо поросших ивами,  лежит  небольшая заводь и  где  из-за  темных деревьев, грозно подступавших к самой воде,  совсем не видать горизонта. Но больше он ничего припомнить не мог. У  него  было  неясное ощущение,  что  где-то  в  этих  пробудившихся воспоминаниях сокрыт  источник пронзительного,  тревожного беспокойства, которое овладело им с прошлой ночи. А  весна  продолжала свое  наступленье.  Порой  с  Атлантики  с  воем налетали сильные порывы ветра,  но  каждый раз  со  смертью ветра солнце нарождалось все  быстрее и  припекало все  жарче,  и  от  его  тепла над махэйром  вздымался  пар.   К   началу  апреля  на  пустошах  запестрели маргаритки и примулы;  в небе, разливаясь подобно влаге, зазвенела песня жаворонка. Лихорадочного напряжения достигли у  казарок соперничество и  брачные игры.  В  давно определившихся парах ухаживания перешли в  новую стадию, говоря о  большей близости.  Птицы часто вытягивались на воде в струнку, прижимаясь друг к  дружке грудью,  а то одна из птиц вскакивала на спину другой в  прелюдии совокупления.  Не  нашедшие пока  себе пары годовалые птицы начали сбиваться в отдельную стаю, самцы ожесточенно дрались из-за самок и  гонялись друг  за  другом,  быстро,  беспорядочно перелетая над самой водой. Белощек с желтой лентой на шее чувствовал себя чужим для обеих групп. Рядом  не  было  его  подруги,  и  ему  нечего было  делать среди  птиц, предававшихся брачным играм.  Не испытывал он и желания присоединиться к годовалым холостым гусакам, так как не ощущал горячего стремления биться за новую подругу.  Постепенно память его прояснялась. Теперь он уже ясно видел ее -  она была похожа на самок его породы и все же совсем иная,  с коричневым оперением,  тогда как  у  него оно  было серебристо-серым,  и белые пятна на  голове у  нее  были  поменьше.  Теперь он  в  мельчайших подробностях  представил  и   место  их  встречи  -  озеро  и  болото  с полумесяцем песчаного пляжа меж ними,  и  острова,  и в особенности один островок,  средоточие и  кульминацию всего,  потому что к нему прилегала илистая заводь, где они устроят гнездо. На исходе апреля в  течение двух дней беспрерывно дул ветер с севера. Белощек отмечал повышение давления — воздух становился плотнее, облегчая полет.  С Атлантики надвигался фронт высокого давления, и старые опытные гуси знали,  что,  как  только их  минует центр фронта и  давление вновь начнет падать,  наступит перемена,  и подует сильный ветер с юга.  В тот день  гусям не  спалось в  море,  они  то  и  дело посматривали в  небо, проверяя, не переменился ли ветер. Когда они в сумерки полетели на свое пастбище,  взошла полная луна, и ракушки на морском берегу замерцали серебром в косом лунном свете.  Гуси торопливо поели,  потом стая за стаей с шумом закружили над проливом так низко,  что росчерки их крыльев рябили и взвихривали воду. Поскольку они действовали,  поддавшись стадному чувству,  а не влечению к  спариванию, Белощек охотно принял участие в их полете. В эту ночь он прибился к стае из пятидесяти взрослых птиц,  все они,  за исключением его, разбились на пары,  и всякий раз,  когда стая взлетала, Белощек взлетал вместе с ней. Круговые  полеты,   дикие,   неистовые,   длились  по  нескольку  часов, подстегивая  Белощека  все  нараставшим возбуждением,  так  что  все  до последней жилки в нем пылало. Когда луна стояла почти в самом зените,  поднялся ветер, и теперь дул он с  юга.  Гуси подождали еще полчаса,  ветер еще окреп.  И  тогда стая поднялась в  воздух:  на сей раз с первого же мгновения в их полете явно чувствовалась  новая  целеустремленность.  То  была  уже  не  игра,  они непрерывно поднимались все выше и  выше,  вместо того чтобы метаться над водой.  Позади  остались пролив и  Гусиный остров.  Птицы  выровнялись и повернули на  север.  Залитый  лунным  светом  пейзаж  внизу,  утрачивая резкость очертаний,  расплывался до  тех  пор,  пока  ничего нельзя было различить,  кроме  черных теней гор  да  белых полос песчаных пляжей.  А потом земля и вовсе исчезла из виду — под ними расстилалось только море. С  облегчением почувствовал Белощек,  что  тревога,  которая вот  уже несколько недель терзала его,  исчезла;  теперь он знал, что это не один из утренних полетов к местам дневного отдыха в море, а весенний перелет, долгое путешествие,  которое приведет его к подруге и к местам, хранимым в воспоминаниях. Рассвет озарил  тихое,  спокойное море,  так  как  ветер,  повернув с севера  на  юг,  разгладил волны.  Память Белощека находилась во  власти ассоциаций и  догадок,  и теперь,  увидев под собой морской простор,  он опять вспомнил ту пору ровно год назад,  когда в последний раз точно так же покинул зимовье на Барре и полетел на север. Тогда все шло совершенно иначе,  потому что  океан в  неистовом бешенстве вздымал громадные,  как башни, волны с клочьями взбитой шквалом пены. Вскоре после начала полета его подхватил ураган,  с которым он боролся до тех пор, пока не отказали измученные крылья... Внезапно  смысл  этого  происшествия  дошел  до  его  сознания.  Силы мгновенно оставили его крылья,  и  он поотстал от стаи.  Ведь в тот раз, когда он уже не мог бороться со штормом, то повернул и полетел по ветру. Он оставил северный путь предков,  и  ветер унес его в открытое море,  в неведомый край заходящего солнца. И теперь он понимал, что место, где его ожидает подруга, лежит там, в краю заходящего солнца, а не на севере, куда держит путь эта стая! Стая стремительно удалялась,  и  внезапно панический ужас одиночества охватил  его.  Воспоминания о  подруге и  местах,  где  он  встретил ее, улетучились так же быстро,  как и нахлынули, перед мгновенно вспыхнувшим непреоборимым желанием вновь присоединиться к  стае.  Его большие крылья мощно  рассекали  воздух,  и  под  усилившимся  с  увеличением  скорости воздушным потоком перья еще крепче прижались к телу. Понемногу он нагнал их  и  занял свое место в  хвосте стаи.  Но тут,  едва он там очутился и ощущение одиночества прошло,  его вновь обуяло беспокойство.  Ибо теперь он знал наверняка — полет на север приведет не туда. Его полет к подруге должен пролечь на запад, прочь от восхода, прочь от морей, через которые держат путь перелетные казарки. Но  поступить так  ему  было  нелегко,  потому что  стая притягивала, накрепко привязав к себе.  Алая заря померкла.  Казарки твердо летели по курсу,  сильный попутный ветер был  им  в  помощь.  За  Белощеком вилась желтая ленточка,  но  он давно позабыл о  ее существовании.  За стаей он летел с неохотой и все же не в силах с ней расстаться. Когда они провели в воздухе часов восемь, летевший вперед вожак повел их на посадку,  на отдых.  Но гуси были слишком возбуждены,  чтобы долго предаваться праздности.  Сперва одна пара, а за ней другая, потом третья совершали  страстный  брачный  ритуал.   Пристроившись  сбоку,  Белощек, растерянный и одинокий,  наблюдал за ними, и пылкое возбуждение охватило его,  но его подруги не было с ним, и для его возбуждения не было выхода и облегчения.  Внезапно он почувствовал себя в стае совершенно одиноким, как несколько часов назад, когда отстал было от них. И теперь то далекое озеро с  островами и илистой заводью позвало его с такой силой,  которую нельзя было ни одолеть, ни оставить без внимания. Через два  часа полетели дальше.  Оставшийся без подруги Белощек тоже взлетел,  замыкая поднимавшуюся в  безоблачное небо стаю.  Но когда они, набрав  высоту,  подровнялись и  повернули  на  север,  Белощек  зарулил крыльями и  повернул на  запад.  Он  смотрел стае  вслед,  пока  она  не превратилась в тончайшую паутинку и не исчезла совсем. Теперь  у  него  в  голове  живо  вырисовывалась цель,  к  которой он стремился.  Но  расстояние,  отделявшее его от  этой цели,  и  тот путь, который ведет туда, стерлись из его памяти. Он знал только, что путь ему — на запад.