ГЛАВА 45

Один-два  раза  в  каждые  десять  лет  таинственный мор  нападает на охотничьи угодья мускек-оваков,  дичи остается во  много раз  меньше,  и всех,  кто питается мясом, подстерегает в этих краях голод. Волки и лисы тощают и в поисках пищи рыщут далеко от своего логова.  Изо всех жителей этих  мест  легче других людям,  которые могут поддержать себя подледной охотой — ловят рыбу и бобров. Но порой случается, что бесснежье и мор совпадают, приходятся на одну и ту же зиму. Лишенные снежного покрова, реки и озера промерзают до дна, трудно  становится ловить  рыбу,  трудно  охотиться  за  бобрами.  Тогда призрак   голода   начинает   витать   и   над   мускек-оваками.   Голод представляется им  естественной  приметой  всякой  зимы,  но  постоянное затяжное голодание ведет  к  голодной смерти,  и  нелегко  сказать,  где кончается одно и начинается другое. Те  из  мускек-оваков,  кто  ушел не  слишком далеко,  возвращаются в фактории и  получают там кредит в  Компании Гудзонова залива или пособие от государства.  Но семьи,  угодья которых намного отстоят от побережья, оказываются перед трудным выбором.  Нелегко охотиться в пути;  ежедневно продвигаясь  вперед,   невозможно  поставить  рыболовные  сети.  Нередко кажется,  что  именно  в  зимнем лагере наилучшие шансы  продержаться до весны,  до  прилета гусей,  этого внезапного и  драматического окончания голодной поры. Поэтому они ждут и надеются. Но ждут порой слишком долго. В эту зиму Биверскины решили ждать.  После рождества Кэнайна потеряла всякое  представление  о  времени;  прошло  много-много  недель,  и  она полагала, что теперь, должно быть, середина февраля. Ранним утром она  сидела на  постели и  смотрела,  как  мать  готовит завтрак.   Дэзи  Биверскин  двигалась  медленно,   мокасины  шаркали  по земляному  полу,   от   былой   расторопности  не   осталось  и   следа. Залоснившаяся от жира юбка топорщилась,  болтаясь мятыми складками. Дэзи спала не раздеваясь, и клочья гусиного пуха из перины пристали к сальным пятнам.  Джо Биверскина в землянке не было:  накануне он ушел на охоту и ночевать не возвращался. Кэнайна заглянула в  чугунок,  который кипел на  печи.  Там виднелись рыбьи потроха и голова с остекленелыми глазами.  Кэнайна поймала ту рыбу накануне -  первую за четыре дня.  Несколько месяцев назад она с  ужасом смотрела бы  на  это  варево,  теперь было  немыслимо выбросить голову и внутренности -  ничто  не  вызывало у  нее  тошноты,  и  она  ждала,  не испытывая ничего, кроме голода. Дэзи всыпала в чугунок три чашки овсянки для заправки.  С ужасом наблюдала Кэнайна за тем, как исчезает в чугунке овсянка; на лице матери было написано стоическое безразличие. — Это последняя овсянка, — сказала Кэнайна. — Да, последняя, — отозвалась Дэзи. Вот уж несколько недель,  как Джо Биверскин собрал последние,  еще не вмерзшие в  лед капканы.  Потом помог Кэнайне закинуть сети в  маленьком озерце в  миле от лагеря,  где вода не промерзла до дна.  Чтобы закинуть сети,  потребовалось четыре дня,  потому что  нужно  было  сперва лыжами разгребать глубокий, по пояс, снег, а потом уже прорубать лед толщиной в ярд,  а  то  и  больше.  Кэнайна ежедневно осматривала сети,  отец снова отправился на охоту. Вот уже шесть недель,  как на троих людей и  двух собак у них было по одной-две рыбины в день, и редко-редко Джо случалось подстрелить кролика или куропатку.  В  последние недели рыба почти не попадалась,  и это был тревожный знак -  значит,  в  крошечном озерце она  уже почти выловлена. Несмотря на постоянные уговоры Кэнайны,  регулировать расход купленных в лавке продуктов даже не пытались,  потому что, отправляясь на охоту, Джо Биверскин,  подобно продувшемуся игроку в кости,  который верит, что ему повезет  в  следующем  круге,  был  убежден,  что  подстрелит  лося  или оленя-карибу, тот и прокормит их до весны. Чай и сахар давно уже вышли,  теперь кончилась овсянка. Осталось лишь несколько фунтов лярда да дюймов на шесть муки на дне последнего мешка. Похлебка была готова,  и Кэнайна с матерью принялись за еду,  когда в землянку вошел  Джо  Биверскин.  Капюшон его  парки  обледенел,  широкое темное лицо было мрачно и равнодушно. Он не принес ничего, кроме плоской сухой  кости,  с  которой  свисали  несколько волокон  смерзшегося мяса. Кэнайна  догадалась,  что  это  лопатка оленя,  которого недавно задрали волки. Значит, в округе есть еще крупная дичь. Но значит это также и то, что  с  отцом  конкурируют волки,  а  в  охваченном  голодом  крае  стая изголодавшихся волков -  яростный и  изобретательный соперник в  поисках добычи. С  любопытством смотрела Кэнайна,  как отец положил оленью лопатку на печку. Теперь родители стояли не шевелясь и как завороженные смотрели на кость внезапно застывшим взглядом;  дышали они прерывисто,  и  дыхание с хрипом застревало у  них  в  горле.  Кость  оттаяла и  отсырела.  Мясные волокна обуглились и задымились.  Кость просохла и побелела. Потом вдруг громко треснула, и извилистый излом наискось прорезал ее. Лица  родителей просияли.  Дэзи  Биверскин даже улыбнулась впервые за много  дней,  обнажив  щербатые  зубы.  Джо  Биверскин нагнулся  и  стал внимательно рассматривать трещину.  Потом вдруг вскочил, схватил ружье и выбежал из вигвама. — Что это значит? — спросила Кэнайна у матери. — Это добрый знак, — ответила Дэзи Биверскин. Слова языка кри, обычно звучавшие  мягко  и  мелодично,  теперь,  когда  она  была  взволнована, резанули слух. — Она показывает,  где дичь. Если трещина маленькая — значит, далеко, а  если длинная и  глубокая — значит,  олень,  большой и жирный,  где-то совсем близко. — Глупости,  -  сказала Кэнайна.  -  Разве  кость  может  знать,  где находится дичь? — Дух оленя еще сидит в ней,  — терпеливо объяснила Дззи Биверскин. — Он знает, где его братья. — Тогда почему же  он  выдает их  охотникам,  которые хотят убить его братьев? — Дух   не   хочет,   чтобы  их   убили.   Он   всегда  показывает  в противоположную сторону,  чтобы обмануть охотника, но мудрый охотник это знает и  не  дает себя провести.  Этому тебя не учили в  школе у  белых, потому что  только мускек-оваки  знают  о  таких  вещах.  Вдруг  Кэнайна тихонько заплакала. — Мы съели припасы быстрее,  чем была необходимость, — сказала она. — Они уже почти кончились.  А теперь надеемся на глупые предзнаменования и приметы. Только и остается, что умереть с голоду. Но Дэзи Биверскин по-прежнему улыбалась с уверенностью и надеждой. -  Скоро у нас будет вдоволь еды,  — сказала она.- Каждый день по три раза будем есть мясо, лосятину или оленину, пока не возвратятся нискук. Не  прошло и  часа,  как  вернулся Джо Биверскин.  Быстро летел он  к лагерю,  чиркая  лыжами  по  сухому  снегу,  на  лице  его,  собрав щеки гармошкой, сияла счастливая улыбка. — Я нашел следы карибу,  — сказал он. — Близко и совсем свежие. Вчера здесь прошел. Обернувшись к Кэнайне,  Дэзи Биверскин с сияющими глазами кивнула: "Я же  говорила".  Джо  выпил  несколько кружек ухи  и  начал  собираться в дорогу.  Сунул в  рваный рюкзак два одеяла,  топор,  котелок.  Отсыпал в мешочек  половину  оставшейся  муки,  положил  сверху  два  куска  лярда величиной с  кулак и  тоже упрятал в  рюкзак.  Взвалил рюкзак на спину и взял ружье.  Вышел из  землянки,  стал на лыжи и  вскоре исчез в  темном ельнике за вигвамом. Уходя, он не попрощался и ни разу не оглянулся. Кэнайна знала,  что он будет неотступно идти по следу оленя и  день и два,  а  если нужно,  и  всю неделю,  по ночам укладываясь рядом с  ним, понемногу нагоняя оленя, пока не убьет. Чтоб настигнуть его бесшумно, он оставил собак и санки в лагере,  а значит,  не мог взять ни палатку,  ни печурку,  и  каждую ночь будет спать в  вырытой в  снегу норе,  сверху и снизу устланной лапником.  И у него не будет никакой еды, кроме лепешек, так как,  даже если ему попадется мелкая дичь,  он  не рискнет стрелять, чтобы не спугнуть оленя. Дэзи Биверскин ликовала. -  Скоро у  нас будет вдоволь мяса,  — говорила она.  — Скоро тебе не придется вытаскивать сети. Охи надоела мне рыба! В  этот  день  сети  оказались пусты,  и,  когда  Кэнайна  под  вечер возвратилась в лагерь,  Дэзи Биверскин вывела ее из землянки и показала, где раскопать лыжей снег,  чтобы найти лишайник и багульник. Дэзи делала вид,  что почти шутит,  но  Кэнайна знала,  что мускек-оваки в  голодную пору,  на грани отчаяния,  прибегают к этому последнему средству,  когда иссякли все остальные источники пищи. За  четыре дня не попалось ни одной рыбы,  и  они питались коричневой кашицей из лишайников,  заправленной остатками муки и  лярда.  В  кашице попадались кусочки каких-то мясистых,  почерневших,  горьковатых листьев вместе с  песком.  Эта  пища  насыщала лишь ненадолго,  и  Кэнайну почти непрестанно терзал мучительный голод. На  пятый день  в  сети попалась большая щука.  Почуяв рыбу,  собаки, сидевшие на  цепи  позади  вигвама,  жалобно  заскулили,  когда  Кэнайна возвращалась  с  рыбой  домой.   Дэзи  знала,   отчего  они  скулят,  и, взволнованная, вышла встречать Кэнайну у входа. -  Надо дать хоть немножко собакам,  — сказала Кэнайна.  — Они не ели несколько дней. Дэзи решительно замотала головой: — Вот вернется отец, тогда нажрутся до отвала,- сказала она. Последними остатками муки и  лярда сдобрила Дэзи рыбную похлебку,  не сказав ни единого слова. В эту ночь впервые за много дней Кэнайна лежала на  постели из  пихтовых веток  с  ощущением сытости,  но  ее  тревожило беспрерывное завывание собак, и она никак не могла уснуть. Мать тихонько посапывала,  и  наконец Кэнайна встала  и  надела мокасины и  парку.  Из превратившейся в  желе похлебки вытащила рыбью голову и хвост и вышла на улицу.  Морозный воздух вонзился ей в ноздри, пока она шла к тому месту, где на цепи сидели собаки.  Она бросила каждой по куску. "Жалкие крохи", -  подумала Кэнайна.  Собаки накинулись на  них  и  через секунду-другую проглотили все без остатка. На какой-то миг Кэнайне захотелось отвязать их, потому что охотой они добыли бы  себе  больше пищи,  чем  получали теперь Но  это  была только мимолетная мысль, так как охотящиеся сами по себе собаки быстро перебьют или распугают всю оставшуюся дичь. Собаки,  еле различимые в  ночной мгле,  виляли хвостами и  с мольбой глядели на нее. Кэнайна не могла смотреть на них и отвернулась, чувствуя себя виноватой. У  входа в  землянку она остановилась.  Мороз больно покусывал сквозь одежду.  Где-то  там,  вдали,  где  зубчатые верхушки леса соединялись с пляшущими зелеными отблесками северного сияния,  происходил поединок,  в котором один  из  соперников должен погибнуть,  чтобы выжил другой.  Уже пятую ночь шел отец по оленьему следу под открытым небом,  усмиряя ропот голодного желудка одними лепешками. Много охотников полегло среди болот, проиграв такой поединок.  Кэнайну охватила дрожь — от холода,  от страха ли, она не знала, она вошла в вигвам, развела огонь и опять улеглась. Едва  заглянув  назавтра утром  в  чугунок,  Дэзи  Биверскин заметила исчезновение двух кусков. — Ты ела ночью, — сказала она, резко обернувшись к Кэнайне. -  Я  снесла  собакам,  -  сказала Кэнайна.  Взгляд Дэзи,  с  упреком смотревшей на нее, смягчился. Но в голосе звучала суровость. — Им от этого никакой пользы,  — сказала она.  -Когда пищи мало,  это только раздражает, и им еще труднее переносить голод. В  этот день Кэнайну не  мучил голод -  оставалась еще  уха.  Чуть не каждый час Дэзи выходила на улицу,  прислушивалась, и лишь крепко сжатые губы выдавали беспокойство. Прошло уже шесть дней. Забрезжил новый день.  Опять они ели кашицу из  мха и  муки.  Чувство голода  возвратилось.  Спустились сумерки.  Кэнайна колола дрова,  когда увидела, что по льду замерзшей речушки, пошатываясь, бредет отец. Он шел согнувшись,  опущенные руки безжизненно болтались. Кэнайна позвала мать. Они вышли на берег ему навстречу. Джо  Биверскин шел  к  ним,  не  поднимая головы.  Пытаясь взойти  на невысокий береговой откос,  он  споткнулся и  упал,  но тотчас поднялся. Кэнайна побежала вниз на помощь.  Сняла с  его плеч рюкзак и  швырнула в снег. Схватила отца за руку — и он привалился к ней тяжким, безжизненным грузом.  Потом с испугом, граничившим с ужасом, уставилась на его лицо — всегда круглое,  полное,  оно  осунулось,  щеки  впали,  резко выступили скулы, губы ввалились, вплотную прижавшись к зубам. Налитые кровью глаза словно ушли  глубоко в  череп.  Кожа  натянулась так,  что казалось — ее содрали живьем, потом она съежилась, а потом эту съежившуюся кожу натянули на  остов,  который был слишком велик для нее. Отцово лицо изменилось до неузнаваемости, только широкий плоский нос был такой же, как прежде. Когда  он  поднялся на  откос,  Кэнайна снова  спустилась на  берег и притащила оттуда его рюкзак. Шли молча — она шла, ступая в его след, — и дошли до  вигвама.  В  чугунке было еще немного холодной кашицы из мха и багульника,  и  Дэзи поставила ее  разогреть.  Но  Джо Биверскин не стал ждать,  пока каша разогреется,  он окунул кружку в  чугунок и стал жадно глотать  холодную кашицу.  Потом  он  расшнуровал свой  рюкзак,  вытащил оттуда мешочек,  в  котором была прежде мука,  и вытряс его содержимое в один из  фанерных ящиков для  провианта.  Кости,  клочья оленьей шкуры и окаменело-замороженные кишки.  Кости были обглоданы и сломаны. Среди них была половина челюсти,  в  которой еще виднелись зубы,  и черное копыто. Кое-где на костях еще виднелись красные клочья мяса,  с палец длиной, не больше. — Волки, — сказал Джо Биверскин. — Больше ничего не оставалось, когда я пришел. Кэнайну вдруг  объял  панический страх.  От  всего,  что  должно было служить им  пищей,  пока не возвратятся гуси,  им достались останки,  на которые не польстились даже волки.