ГЛАВА 44

Первые несколько минут Рори,  потрясенный,  никак не  мог собраться с мыслями,  потом вспомнил,  о чем шла речь в письме, которое пришло нынче утром,  и  внезапно его порази до сознание,  что в смерти матери виноват он. Сознание этого было тяжелей даже, чем сама трагическая весть. Теперь к его печали прибавился тяжкий груз угрызений совести. Он уговорил ее остаться на Барре. И вот она умерла, потому что искала гуся.   Внезапно  вся   гусиная   проблема  показалась  ему   совершенно тривиальной  и  ничтожной,  и  его  охватило  горькое,  надрывающее душу отвращение.  А он-то полагал,  что это научная проблема.  Нет, это всего лишь  себялюбивое,  сентиментальное любопытство,  возбужденное  детскими воспоминаниями о  белощеких казарках и обостренное безнадежной любовью к Кэнайне Биверскин.  Он  ведь  догадывался,  что  затея с  гусем почти не представляла интереса для науки, и побоялся просить помощи от управления лесного хозяйства в Оттаве, а написал П. Л. Рори лежал в постели, глядя в потолок; слезы высохли. Он услышал, как П. Л. поднялся в свою комнату. Все предстало перед Рори в  своей жесткой,  нагой простоте,  без того ореола   сантиментов  и   эмоций,   которым  окутала  этот   эпизод  его романтическая душа.  Когда же  сошла накипь чувств,  осталось не  так уж много.  Одного гуся  из  Старого Света занесло штормом за  Атлантический океан;  он  пытался соединиться с  гусыней другой породы;  потом настала пора миграций,  и  гусь из Старого Света полетел восвояси.  И ради этого ничтожного вклада в науку о поведении птиц погибла его мать! Они  расстались восемь лет  назад,  но  если  от  этого и  было легче примириться со смертью матери, облегчение это сводилось на нет сознанием того,  что умерла она по его вине.  Казалось, вокруг него рушился мир, и Рори  тотчас же  принялся создавать его  заново,  поднимать из  руин,  а потому отправился к П.  Л.  Но после первых слов сочувствия П. Л. ничего сказать не  мог.  Воцарилось неловкое молчание,  которое ощутили оба,  и Рори вернулся к себе. Внезапно ему страшно захотелось поговорить с Кэнайной.  Между ними не возникла бы стена неловкого молчания,  потому что из всех людей, которых знал Рори, только Кэнайна могла понять, что за существо была его мать. Рори вскрыл письмо,  которое написал утром,  и стал перечитывать его. "Ты блестяще справилась с необычайно важным заданием,  проверив для меня стаи  белощеких казарок.  Тайна разгадана,  хотя  разгадка оказалась для меня несколько огорчительной, так как я надеялся и уповал, что гусь этот останется со своей подругой.  Вот тебе еще одно доказательство того, что в   научной  работе   нельзя  руководствоваться  априорными  концепциями относительно желательных или предполагаемых результатов..." Слова звучали теперь мерзко и  отвратительно,  и  Рори не смог читать дальше.  Он швырнул письмо в  корзину для бумаг,  но через минуту понял, что не может уничтожить письмо.  Рори извлек его из корзины и  положил в ящик стола. Потом написал коротенькое письмецо отцу с  выражением соболезнования. Большой Сэмми наверняка отыщет кого-нибудь, кто прочтет ему эти строки. В понедельник Рори, как обычно, явился в университет, но чувство вины камнем лежало у него на душе, и он не мог заставить себя слушать лекцию. Две мили от  университета до  дома он  прошел пешком,  как делал всегда, если у  него бывало время и  когда над  ним тяготело бремя неразрешенных проблем.  Он пришел рано,  до обеда оставался еще час,  а может,  и того больше.  Сняв галстук, разулся, лег на кровать. И когда он остался один, чувство  вины  и  угрызения совести  тучей  нависли над  ним,  и  в  его смущенной и  удрученной душе  начался процесс переоценки жизни,  которая внезапно предстала в новом свете. Он  убил свою мать,  однако она ни  за  что бы не пожелала,  чтобы он отягощал свою жизнь бесплодным раскаянием.  Так  же  страстно,  как  он, мечтала она о том,  чтобы честолюбивые планы Рори на будущее воплотились в  жизнь.  Это  она  заронила семена честолюбия в  его душу и  заботливо выхаживала их в годы его детства и юности на Барре.  Стало быть,  теперь еще важнее построить в будущем нечто такое, чем его мать, будь она жива, могла бы  гордиться;  это была его обязанность,  еще более настоятельная оттого, что она погибла и сам он причастен к этой гибели. Он  уже  устранил одну  великую угрозу  своему будущему,  отказавшись жениться на Кэнайне Биверскин.  И теперь,  когда затея с гусем оказалась не более чем трагикомедией,  он вдруг обнаружил новую преграду. Поначалу трудно было даже и  помыслить об  этом.  Но  мысль безжалостно терзала и мучила  его.  От  нее  нельзя  было  отмахнуться.  Должен ли  он  вообще заниматься биологией? Может, все это ошибка? Любовь,  которую они с  матерью питали к белощеким казаркам,  была не чем иным,  как ребяческим,  сентиментальным увлечением, в этом он теперь был  уверен.  Так  ли  уж  он  любил биологию,  чтобы подчинить ей  свою карьеру, сделать делом всей жизни? Слишком сентиментально относился он к ней,  чтоб подойти к  карьере холодно и  здраво,  как  и  следует к  ней подходить. Затея с гусем это подтвердила. Прекрасное хобби, но неудачный для Рори выбор профессии.  Работа и игра трудносовместимы.  П.  Л. — вот разительный и  неприглядный пример того,  что может в  итоге получиться. Рори  понимал,  что  любовь  к  биологии  может  обратиться в  преграду, мешающую продвижению,  которого требовала заложенная в нем жажда успеха, его честолюбие. Он  услышал,  как  П.  Л.  поднялся  к  себе.  Через  несколько минут профессор тихо постучался к Рори. — Войдите. П. Л., в одних брюках и нижней рубашке, остановился в дверях. — Рад был снова видеть тебя сегодня в университете, — медленно сказал он. — Это нелегко, я знаю. Но если сидеть да скорбеть, никогда ничего не добьешься. — Я  так и решил,  — ответил Рори.  — Было действительно нелегко.  Во всем моя вина.  Я  слишком расчувствовался из-за  этого гуся.  Это ее  и убило.  И  ради чего?  Ради ничтожного пустяка.  Для науки это не  имеет почти никакого значения, никакой ценности. Мы и так могли бы догадаться, что он найдет дорогу домой, на Барру. Неожиданно П. Л. весь подобрался, лицо его нахмурилось. -  Боже  мой,  братец!  -  воскликнул он.  -  Несомненно,  это  имеет значение.  Мы получили ответ на вопрос,  на который до сих пор никому не удавалось ответить ничего определенного.  И вы,  конечно же, напишете об этом в один из наших журналов? — Это выеденного яйца не стоит. Я хотел бы только забыть обо всем. П. Л. прошел в комнату и устало опустился на стул. -  Вы болван,  сумасброд,  сентиментальная барышня,  а  не ученый,  — медленно начал он.  -  И  любите и ненавидите всегда не тех,  кого надо. Влюбиться в  скво...  -  Он  пожал широкими плечами,  нетерпеливо воздел руки. — Теперь ни с того ни с сего возненавидеть себя. Несколько секунд они  молча смотрели друг другу в  лицо,  потом Рори, смущенно отведя взгляд в сторону, начал: — Я сомневаюсь,  — сказал он, — что сделал правильный выбор. Биология не для меня.  Я  слишком влюблен в нее,  чтобы работать в ней.  Я бы всю жизнь провел,  забавляясь этой игрой, и ничего б не достиг. Так, гонялся бы  за  романтическими бреднями,  вроде  этого  гуся,  вместо того  чтоб заниматься стоящими вещами. П. Л. нетерпеливо поднял руку. — Ну ладно, будет! — сказал он. — За последние дни на тебя навалилось слишком много бед.  Да ты еще с  лета не в  себе — с тех самых пор,  как повстречался со  своей черноглазой девчонкой.  Что  поделаешь,  пришлось оставить.  Но ты сейчас ничего решить не можешь.  Счесть себя повинным в смерти  собственной   матери!  Вот  нелепость!  Сомневаться в  том,  что биология — твое истинное призвание... Сомневаться теперь,после того, как ты вложил в нее пять лет жизни! Он,видите ли, слишком ее любит! Господи, братец!  Да,  для того чтобы в  ней чего-нибудь добиться,  ее необходимо любить.  Сейчас ты не можешь все выбросить вон. В биологии нужно сделать еще так много, а мы всего лишь начинаем...  Вот мои опыты с воробьями, — помедлив,  продолжал профессор,  -  сейчас  они  вступили в  критическую стадию.  Я  просто не в  силах справиться с массой материала.  И как раз утвердили субсидию,теперь у  меня хватит на  все  необходимые расходы до будущей весны,  когда завершится эта серия опытов.  Я  как раз собирался взять в  помощь ассистента...  двадцать пять долларов в  неделю.  Хочешь получить это место? Рори не сомневался,  что П.  Л. просто выдумал эту должность — только как предлог,  чтобы Рори не  бросил биологию.  Вероятно,  и  субсидии-то никакой нет,  так что,  если принять это место,  П.  Л. будет платить из собственного кармана. — Благодарю, но нет, — тотчас отозвался Рори. — Я намерен поразведать в мире бизнеса. Посмотрю, каковы там перспективы по части биологии. Впрочем,  решение Рори далеко не было окончательным,  и  он оттягивал поиски работы.  Два  следующих дня  он  изыскивал всевозможные предлоги, допоздна задерживаясь в городе,  чтобы не встречаться за обедом с П.  Л. Он был чересчур предан биологии, чтобы насовсем расстаться с ней теперь; может,  все-таки  стоит принять предложение П.  Л.?  На  третий день  он по-прежнему пребывал в  нерешимости.  Однако склонялся еще  раз обсудить все с  П.  Л.  и  по окончании лекций отправился в зоологический корпус. Спустился в  подвал,  однако,  едва дойдя до темного коридора,  в  конце которого  был  расположен  профессорский  птичник,  почувствовал  что-то неладное.  В  коридоре царила полная тишина,  не слышно было всегдашнего птичьего щебета и чириканья. Когда  он  подошел к  двери,  на  которой все  еще  висела картонка с нацарапанной красным карандашом надписью "Вход воспрещен,  в особенности вахтерам", в нос ему шибанул характерный едкий запах птичьего помета, но в  мертвой тишине ощущалось что-то  зловещее.  Он  постучался.  Никакого ответа. Дверь не была заперта, он отворил ее и переступил порог. В  подвале  стоял  жуткий  холод,  и  вместо  обычного электрического освещения из трех находившихся под самым потолком узких окон,  постоянно затянутых черной  бумагой,  а  теперь распахнутых настежь,  лился  яркий дневной  свет.  Загромождавшие комнату  проволочные клетки  по  трем  ее стенам тоже были отворены — все птицы разлетелись.  Рори быстро взглянул на клетку,  стоявшую обособленно, у письменного стола П. Л., где обитала любимица профессора,  Турди;  клетка тоже стояла настежь. Турди исчезла. П.  Л.,  который обычно приходил сюда в это время,  еще не явился.  Хотя комната была забита книгами и  оборудованием,  Рори показалось,  что  ее заполняет какая-то мрачная, кошмарная пустота. Рори осмотрелся и,  хоть был поражен,  нисколько не удивился.  Если и стоило удивляться,  так  только тому,  что  нечто подобное не  произошло много месяцев назад.  П.  Л.  получал великое множество предупреждений и предостережений.  Рори заметил пальто и  яркий,  в  зеленую с коричневым клетку, пиджак П. Л., кучей сваленные на столе, — значит, он уже побывал здесь. Рори повернулся и медленно вышел из лаборатории.  У дверей он заметил на  полу  огромный  висячий  замок,   по-прежнему  в  полной  целости  и сохранности,  только скобы,  на которых он висел, были спилены слесарной пилой.  Для П.  Л.  это была,  конечно,  ужасная катастрофа,  но Рори не испытывал особого сочувствия. Сам во всем виноват. Рори вышел на улицу и тотчас же услышал жалобно-умоляющие призывы: — Турди, Турди. Иди сюда, Турдинька, иди, ну иди же. Это был голос П.  Л., но в нем слышалось столько боли и отчаяния, что его  трудно было узнать.  Рори обошел вокруг здания,  так  как  возгласы профессора доносились откуда-то из-за дома. Зайдя  за  угол,   он  увидел  П.   Л.  Профессор  лежал  на  животе, растянувшись прямо на  снегу,  в  одной рубашке,  без  шляпы,  держа над головой сачок для ловли бабочек. В  шести футах перед ним  на  снегу были  рассыпаны пшеничные зерна и жмых,  четыре воробья с опаской прыгали по краю,  поклевывая корм. На их лапках Рори увидел крошечные алюминиевые колечки.  По-видимому, вот все, что  осталось от  сотни с  лишним подопытных воробьев.  Но  профессор не обращал на  них никакого внимания -  примерно в  двадцати футах от  него находилась  Турди,  знаменитая  малиновка.  Красногрудая птичка  стояла, дерзко склонив голову набок. Она поглядывала на профессора, но ни за что не желала приблизиться к нему. -  Иди сюда,  Турди,  иди,  детка!  Будь умницей,  нельзя же всю ночь проторчать на снегу!  У тебя уже ведь было воспаление легких, ты чуть не умерла тогда, а теперь снова схватишь. Ах ты дурашка, дурашка! Рори  стоял у  стены,  сам  не  зная,  смехотворным или  трогательным кажется ему поведение профессора. Потом П. Л. заметил его. — Ни с места, Рори, не то вы ее спугнете! Она ужасно пугливая. Рори подождал. Турди все стояла, с комическим видом уставившись на П. Л. Сам профессор все так же лежал на снегу, дрожа от холода. — Давайте-ка я принесу вам пиджак,  — сказал Рори, — не то и вы, чего доброго, схватите воспаление легких. — Нет!  Нет!  Не надо!  Я нарочно вышел вот так,  водной рубашке. Ну, Турди,  иди  сюда,  детка.  Она  всегда видит меня только таким.  Если я надену пиджак,она меня не узнает. Птичка  нерешительно подпрыгнула два  раза,  чуточку  приблизившись к нему, потом опять остановилась. — Иди сюда, Турдинька, иди! Иди сюда! И  тут  она  улетела.  Сначала  она  описала  над  ними  круг,  будто наслаждаясь вновь обретенной свободой,  но,  когда осознала,  какая сила таится в ее крылышках, которыми ей никогда не разрешалось пользоваться в полную  меру,   вспорхнула  еще   выше  и   полетела  прямо  через  весь университетский двор. П. Л. вскочил на ноги и бросился вдогонку. — Турди, вернись, вернись, Турдинька! Вернись ко мне, Турди! Голос его был полон неизбывного отчаяния, почти истерического, но при виде его нелепой,  приземистой фигуры -  в  одной рубашке,  с сачком для ловли бабочек в  руках,  с  сачком,  которым он  размахивал во всю мочь, семеня по снегу,  — Рори не смог удержать улыбки. Потом он устремился за профессором и легким, крупным шагом вскоре нагнал его. — Что там стряслось? — спросил он. — Это все кретины вахтеры,  как я полагаю.  — П. Л. ловил воздух, как рыба на суше. Смеркалось,  и  Турди,  сидевшую на  ветке в  кустах в  дальнем конце двора, едва можно было различить. — Я не могу упустить ее!  — вопил П. Л., совсем задыхаясь, но все еще продолжая бежать. — Она снова начала считать до четырех. Рори пошел шагом,  поотстав от П.  Л.  Тот,  в одной рубашке,  мчался вперед.  Глупец.  Он  должен был знать,  что все кончится именно так.  С самого начала вел себя как упрямый ребенок. Вместо того чтобы попытаться их урезонить,  держался вызывающе, только зря провоцируя их. Вместо того чтобы попросту обратиться к декану и урегулировать дело сверху, что было бы  для него весьма нетрудно,  хотел добиться всего собственными силами. Ну вот сам на себя и накликал. Тут Рори оставил П.  Л.  и  направился к трамвайной остановке.  Перед выходом  с  университетского двора  оглянулся  -  в  быстро  сгущавшихся сумерках виднелась лишь белая рубашка П.  Л. да сачок, но по всему двору ясно  и  отчетливо разносился дрожащий от  горя и  сердечной тоски голос профессора: — Турди, детка. Поди сюда, Турди. С  раздражением,  граничащим с  неприязнью,  Рори отвернулся.  Уж  не карикатура ли это,  подумал он,  на его собственное будущее биолога?  Он содрогнулся при мысли о такой перспективе, и ему показалось, что решение уже  принято  окончательно.  Последние следы  сомнений разлетелись,  как только он  добрался домой.  На  столике в  прихожей его  ждало письмо от отца. "Милый Рори,  Пегги Сазерленд — ты ее прежде знал, как она была Пегги Макнил,  — сидит со мной рядом и пишет мое письмо к тебе, а я говорю ей, что  писать.  Для  нас обоих очень грустно,  что твоей матери больше нет среди нас,  но  боюсь,  что она понесла кару за грехи свои,  как об этом сказано в  библии.  Она промокла насквозь в  тот последний вечер,  когда отправлялась искать того самого гуся,  про которого ты  ей отписал.  Это страшное дело, этот гусь, и что ты велел ей искать того гуся, от этого и приключилась ее смерть.  Она видела, что надвигается гроза, да все равно осталась там  высматривать твоего гуся.  А  я  ей  говорил,  чтоб она не шпионила за  гусями в  шпионские стекла,  потому как  они  беду  на  нее накличут,  только она  все  равно смотрела.  Вот  они и  послали на  нее ливень,  когда знали,  что она будет подсматривать за  ними.  Но теперь, Рори,  мы  знаем,  что  они не  хотели убить ее,  только и  хотели,  что остановить,  чтобы она за ними не шпионила.  Да, Рори, всевышний наказал твою мать за  страшные грехи,  а  не за то,  что она шпионила за гусями. Тяжело мне,  Рори,  говорить такое о твоей матери,  но я должен сообщить тебе об этом.  Она уже умирала, совсем задыхалась, а все говорила что-то непонятное,  уже  и  сама не  знала,  что говорит.  Все плакала и  звала какого-то Джона.  А когда она умерла, Рори, пришло письмо. Пегги мне его прочитала.  Оно пришло из Глазго, от Джона Уатта. Мы не знаем, кто такой этот Джон Уатт,  но они слюбились,  и она собиралась переехать в Глазго, это мы знаем. Твоя мать была дурная женщина и неверная жена. Твой отец Сэмми Макдональд". Рори несколько раз перечел эти сбивчивые,  горькие строки. Совершенно очевидно,  что мать простудилась насмерть,  отправившись на поиски гуся. Но  обстоятельства ее  смерти затемнялись тайной ее жизни.  Рори столько месяцев  знал,  что  она  намерена вернуться в  Глазго,  но  даже  и  не подозревал,  что тут замешан некий мужчина.  И в голове не укладывалось, чтобы у его матери был роман. Но почему она вышла за Сэмми и кто такой этот Джон Уатт? Если навести справки в Глазго,  все,  наверное,  хотя бы от тети прояснится;  но Рори знал,  что никогда не станет наводить никаких справок.  Он повинен в  ее смерти,  значит, он не вправе тревожить странную тайну ее жизни. Но один немаловажный факт был вполне ясен. Его мать, очевидно, сочла необходимым выйти замуж за нелюбимого. В этот вечер П. Л. не вышел к ужину, и Рори увидел его за столом лишь на   следующий  вечер.   За   это   время   Рори   зарегистрировался  на университетской бирже труда,  имел беседу с  предпринимателем и подыскал себе работу на вечернее время в будние дни и на выходные.  Будет нелегко поставить об этом в известность П. Л. Профессор  сидел  за  столом  напротив  него  и  молча,   комичный  и беспомощный, как ребенок, поглощал ужин. Наконец Рори заговорил. — Ну, что слышно о Турди? — осведомился он. — Ее и след простыл, — еле слышно ответил П. Л. — Воробушков тоже, но их можно заменить.  А  Турди незаменима.  Она гений.  -  Потом он быстро поднял глаза и продолжал:  — Но место свободно,  Рори.  Разумеется,  мое предложение по-прежнему  в  силе.  Получу  новых  воробьев и  начну  все сначала. Никакие вахтеры не в силах помешать мне. Рори смотрел на  него,  недоумевая,  как мог он  некогда восторгаться этим человеком.  П.  Л.  решительно ничему не научился.  Он, как всегда, собирается упрямо прошибать стенку лбом. — Я уже нашел работу,  — осторожно заметил Рори. — Покамест только по вечерам  и  выходным.  Закончу семестр и  магистерский экзамен сдам,  но работать биологом не желаю.  В июне целиком перейду на работу в фирму на полную ставку.  Мне  еще  не  поздно попытать силы  на  новом  поприще и сделать себе другую карьеру. — И что это такое? — спросил П. Л. — Новая  фирма.  Называется  "Заповедные  леса  Севера",  -  медленно продолжал Рори,  -  огромная организация по  строительству летних вилл в северных лесах. Говорят,  им нужен биолог...  Огромное дело. Там у них и собственный аэродром  будет,  а  виллы  по  пятьдесят да  по  сто  тысяч долларов,  не  для  каких-нибудь  заурядных  миллионеров...  Только  для мультимиллионеров. Лоб у П. Л. лихорадочно задергался. — Ну, а ты-то тут при чем? — Ну,  там сплошные дебри... озера, заросли. И вот кто-то из заправил компании решил,  что  раз это северные леса и  все такое,  то  в  отделе планирования непременно должен быть лесничий,  или  биолог,  или как там еще. -  Но  какого черта им понадобился именно ты?  Рори отнюдь не склонен был  подробно  распространяться об  этом.  Вопросы  П.  Л.  застали  его врасплох. -  Они хотят,  чтобы я  провел обследование дичи и  лесных участков и потом сказал им,  как превратить дебри в  улицы,  лужаечки,  аэропорты и площадки для гольфа,  не  распугав при этом дичь.  Тут весь смак в  том, что,  как они утверждают, в этих виллах будет полное сочетание городских удобств  с  дикой  прелестью девственной северной  природы.  Насколько я понимаю,  вся  эта  публика имеет  весьма  относительные представления о девственной  северной  природе:  оставят  несколько  деревьев,  напустят ручных оленей да еще нароют прудов с лебедями и фламинго. П. Л. пожал плечами. -  О  господи!  Идея,  достойная промышленных тузов!  Им так же нужен биолог,  как,  скажем, звездочет! Все это чистейшая показуха... еще одна коммерческая приманка.  Не  хватает только на  воротах начертать:  "Вали сюда,  богатый сброд!  Мы  дадим  вам  садовников для  ухода  за  вашими садиками и  дипломированного эксперта по  вопросам биологии для ухода за естественным садом, окружающим вас". — Я отлично знаю,  что это чистейший фарс, — нетерпеливо сказал Рори. -  Но для меня это прекрасная возможность пробиться с помощью биологии в общество деловых людей.  Это крупная,  разветвленная организация,  и там есть  масса  возможностей выдвинуться.  Покамест я  нужен им  только как биолог,  но  мне  говорили,  в  дальнейшем может подвернуться и  кое-что получше. Кое-что получше!  — взорвался П.  Л.  — А разве в самой биологии мало дела?  Раздвигать  границы  человеческого  познания,  расширять  научное понимание окружающей нас  среды...  той основы,  на  которой воздвигнуто наше  индустриальное  общество.  Ты  не  смеешь  проституировать хорошую научную подготовку ради продажи участков помешанным на деньгах магнатам. — Смею.  И уже занимаюсь этим.  История с гусем пошла мне впрок. Я не создан для биологии. — С  тех  пор как ты  встретил свою крошку-скво,  ты  ведешь себя как настоящий псих и болван.  — П.  Л.  встал из-за стола, волосы у него над лбом возмущенно задергались.  -  Нетронутые дебри севера...  с  розовыми фламинго,   доставленными  из  Флориды!   Чертовы  кретины!  И  если  ты опустишься до всей этой публики, станешь таким же пошлым ублюдком, как и все они! Несколько дней  после этой  перепалки Рори сомневался в  правильности своего  решения.   Но  потом  получил  послание,   развеявшее  последние сомнения.  Это  было  официальное письмо от  управления по  охране живой природы штата Иллинойс.  Гусыню канадской породы с  желтой лентой на шее видели среди тысяч других канадских гусей в  урочище близ озера Хорсшу в дельте Миссисипи,  в  Южном Иллинойсе.  Гусыня держалась от других гусей обособленно,  говорилось  в  письме,  и,  по-видимому,  была  одиночкой. Белощекого гуся подле нее не было. Это  было похоже на  неприятное,  издевательское напоминание о  лете, проведенном  в   Кэйп-Кри,   и  кончине  матери.   Письмо  из  Иллинойса разбередило старые  раны,  всколыхнув прежние угрызения совести.  Теперь Рори с  нетерпением ожидал июня,  когда он наконец приступит к работе на новом  месте  и  навсегда расстанется с  прошлым -  с  биологией и  теми мучениями, которые она ему принесла.