ГЛАВА 40

Сквозь  стук  ткацкого станка Мэри  Макдональд услышала,  как  машина почтальона, кряхтя, въезжает в гору по песчаному проселку. Она перестала нажимать на педаль и устало склонилась над полотнищем твида, выглянув из оконца лачуги.  Был сентябрь,  но  махэйр Барры все еще заливала блеклая желтизна поздних примул.  Почтовый фургон,  объезжавший лачугу с фасада, скрылся из виду,  Мэри прислушалась, не остановится ли он у их почтового ящика. Теперь,  когда ткацкий станок замолк, она услышала вокруг иные звуки. Глухо  шумело  море,   в  соседней  комнате  храпел  Большой  Сэмми,  за перегородкой громко возились крысы,  вечно выгрызавшие мучной клей с той стороны обоев. Волосы Мэри  совсем поседели,  лицо  побледнело от  долгого сидения в помещении  за   ткацким  станком.   Ее   фигура,   смолоду  неуклюжая  и бесформенная,  почти не изменилась с  годами.  В дни юности она казалась приземистой и  некрасивой,  но  теперь,  что ни говори,  Мэри Макдональд выглядела  более  привлекательной,   менее  неказистой,  чем  когда-либо прежде.  Уже в тридцать она казалась пожилой,  теперь,  когда ей было за пятьдесят, ее внешность и возраст снова пришли в равновесие. Почтовый фургон остановился.  Сегодня она не  ожидала письма,  что бы это могло быть?  Не от Рори,  от него пришло письмо всего два дня назад. Вот уже месяц,  как она написала одной учительнице в  Глазго,  с которой когда-то дружила,  насчет возможности вернуться к преподаванию,  но и на это ответ был получен, и больше она не ждала никаких сообщений. Письмо, которое она написала своей приятельнице в Глазго, было просто просьбой узнать о возможности устроиться на преподавательскую работу,  а не заявлением с  просьбой предоставить ей место учительницы.  Она писала вполне  откровенно  и   сообщила  подруге,   что  несчастлива  и  думает расстаться с  мужем,  но  не  сейчас,  а  ближе к  весне.  Она ничего не написала о том, что дело откладывается ради наблюдений за гусями. Ответ, который она  получила недели две  назад,  звучал обнадеживающе:  подруга писала, что Мэри без особого труда найдет место преподавателя. Почтовый  фургон,  пыхтя,  удалился.  Мэри  поднялась из-за  ткацкого станка и через среднюю комнату, где на кровати спал муж, вышла на улицу. В последние месяцы Сэмми,  громко храпя,  спал так по нескольку часов на дню;  ему почти нечего было делать.  Единственным его занятием на  ферме остался  теперь  уход  за  небольшим стадом  овец,  дававших шерсть  для ткацкого станка Мэри. Она прошла к ящику для писем.  А вдруг это все же от Рори?  После его возвращения с залива Джемса в Торонто она получила два письма,  но в них появилась какая-то странная грусть и  смутные намеки на то,  что в одном из писем он назвал "глупой несправедливостью в отношениях между людьми". Мэри слишком давно переписывалась с  ним,  чтобы не заметить,  что в нем происходит какая-то духовная ломка,  что какие-то тяготы вторглись в его жизнь. Может, теперь он написал поподробнее? Но,  вынув письмо из ящика, Мэри сразу же увидела, что оно не от Рори — на конверте стоял штемпель Глазго.  Она пристально смотрела на письмо, и  у нее дрожали пальцы.  Прошла четверть века,  но она мгновенно узнала аккуратный, четкий почерк Джона Уатта. Возвращаясь к дому,  Мэри разорвала конверт,  пальцы не слушались ее. Подойдя к  дверям и услышав храп Сэмми,  она внезапно передумала и пошла вниз, к морю. Она понятия не имела, что могло быть в письме, но оно само уже наполняло ее  сладостной тоской,  и  она вдруг решила,  что не может читать его там. За  все время Мэри ни разу не приезжала в  Глазго и  с  тех пор,  как поселилась  на  Барре,   ничего  не  слыхала  о  Джоне  Уатте.  Ей  живо вспомнилось то письмо, в котором он расторг их помолвку, и его внезапная женитьба на стенографистке из университетской канцелярии. Это и вынудило ее тогда выйти за Большого Сэмми, но вина тут ее, а не Джона Уатта, и те горькие чувства,  которые она питала к нему,  вскоре рассеялись. Теперь, спустя столько лет,  снова держа в руках письмо от него, Мэри Макдональд испытывала лишь радостное, горячее волнение. Она быстро шла вперед, пока не спустилась футов на сто ниже лачуги. И тут не утерпела, села на камень, торопливо вытащила письмо из конверта. Джон  Уатт услышал,  что  она  подумывает о  возвращении в  Глазго на преподавательскую работу, и писал, что с нетерпением ждет встречи с ней. Он хочет помочь.  Он по-прежнему работает в университете,  профессор,  и охотно  использует все  свое  влияние,  чтобы  добиться  для  нее  места преподавателя. "Не знаю, какие вести обо мне дошли до тебя, — писал он дальше. — Ты, наверное,  знаешь,  что моя женитьба тоже оказалась роковой ошибкой. Вот уже двадцать лет, как я развелся и живу один". Мэри  глядела на  эти  слова,  пока они  не  расплылись у  нее  перед глазами.  Вновь перечитала она  это  место:  "...тоже  оказалась роковой ошибкой..." Почему он пишет — "тоже"?  Должно быть,  узнал в Глазго, что она собирается оставить мужа.  И  теперь радость,  которую вызвало в ней письмо Джона Уатта, сменилась огорчением и ужасом. Действительно ли, как он утверждает, в том вся причина, заставившая Джона написать ей? И  все-таки Мэри жадно читала дальше.  Он  писал,  что по вечерам ему случается проходить мимо того серого каменного дома,  где  она  когда-то жила.  Дом нисколько не изменился.  И в парке у Клайда скамейки стоят на том  же  самом месте,  где  четверть века  тому назад они  читали стихи. Воспоминания о  прошлом,  исполненные тоски и  радости,  захлестнули ее, когда  она  читала эти  строки.  Ее  жизнь могла сложиться совсем иначе! Теперь  ее  пугали  незваные и  неподвластные ей  мысли,  которые  вдруг закружились у нее в голове. Нет, она не должна предаваться таким мыслям! Она  собирается уехать от  мужа -  по  крайней мере,  это она признавала оправданным,  — но и только, не больше. Она останется замужней женщиной, ее жизнь определил навсегда данный ею брачный обет. Несколько раз  перечитала она  письмо,  раздумывая,  что  ответить  и следует ли вообще отвечать.  Весь день она проносила письмо за корсажем, чтобы Сэмми не  нашел его.  По  опрятному,  четкому почерку он наверняка догадается, что письмо не от Рори. На  следующий день,  когда Сэмми не  было дома,  она  написала ответ. Писала  медленно,   тщательно,   обдуманно,  стараясь  выдержать  сухой, официальный тон.  Поблагодарила Джона Уатта за  предложенную ей помощь и сообщила,  что  пока  не  приняла  окончательного  решения  относительно возвращения в  Глазго.  Она  стыдилась писать Джону о  Сэмми и  домашних делах,  зато с гордостью написала о Рори и о том,  как им обоим нравятся белощекие казарки,  в особенности один гусь этой породы,  за которым она будет наблюдать нынешней зимой.  Она  долго не  могла придумать,  как бы закончить письмо,  потом не  без  колебаний написала:  "Буду рада  вновь повидаться с тобой". Вчера она пришла было в  ужас от  своих мыслей и  попыталась подавить их, но теперь пустила все на самотек. Какая-то часть ее, которую она вот уже четверть века считала умершей,  оказывается, вовсе не умерла, только вся  сжалась и  дремала в  глубине души,  внезапно вспыхнув теперь ярким пламенем. Та самая часть, что однажды, всего лишь один-единственный раз, познала боль и блаженство любви. Много месяцев не прикасалась Мэри Макдональд к скрипке,  но теперь ей вдруг  вновь захотелось играть.  Она  настроила инструмент и  провела по струнам  смычком.  Она  давно  не  упражнялась,  пальцы  не  гнулись,  и несколько минут она играла беспомощно. Но постепенно уменье былых времен вновь возвращалось к ней,  и вскоре она решила, что может взяться за тот трудный концерт Мендельсона,  который всегда  так  любила.  Обычно  Мэри играла,  пребывая в дурном расположении духа,  когда ей хотелось чуточку взбодриться,  теперь же  она  играла потому,  что радостная,  окрыленная мелодия концерта казалась глубоко созвучной ее изменившемуся настроению. Осеннее солнце с каждым днем все дальше отступало на юг, разливая над Атлантикой ярко-розовые закаты. Дул порывистый ветер, приносивший туман, и дожди,  и высокий прилив, загоняя прибой высоко по дюнам Барры. Увяли, пожелтели и засохли примулы, лютики и тростник. Непогожей октябрьской ночью,  когда  крыша  лачуги ходуном ходила под напором ветра  и  из  трубы сыпались на  земляной пол  искры,  вернулись белощекие казарки.  Мэри  услышала гогот первых вернувшихся птиц,  когда сидела на  кухне,  читая при  желтоватом свете стоявшей на  столе лампы. Крики гусей звучали слабо и  отдаленно,  лишь  временами заглушая грохот прибоя и вой ветра.  Мэри надела пальто и вышла на улицу.  Обошла вокруг лачуги и  повернулась к  морю -  ветер набросился на нее,  хлеща по лицу солеными клочьями пены.  Некоторое время  ничего нельзя было  расслышать сквозь завывание бури,  но, когда слух привык, Мэри, отключившись от тех звуков,  которых не хотела слышать, уловила доносившееся со стороны моря мелодичное, чуть напоминавшее тявканье гоготание казарок. Двадцать пять раз приходила осень,  и  двадцать пять раз слышала Мэри этот гогот,  и  все же старое волнение всколыхнулось в  ней.  На сей раз возвращение казарок значило для нее много больше, чем когда-либо прежде. Быть может,  среди них и тот, о котором писал Рори, хотя Рори и говорил, что едва ли он вернется на Барру,  К  тому же она видит прилет казарок в последний раз.  Когда  будущей осенью  эти  большие птицы  вернутся сюда опять,  Мэри на Барре не будет,  и она не задрожит,  заслышав их дикие и вольные ночные крики.  Но  где бы  ни  привелось ей  быть,  каждый год с наступлением первых морозных октябрьских ночей они  всегда будут звучать в ее памяти. Все прочие подробности жизни на Барре она надеялась забыть, но  никогда не забудет звонких криков белощеких казарок,  потому что они составляли  не  только  часть  ее  воспоминаний,   они  были  частью  ее собственного сердца! Целый час простояла она,  прижимаясь к стене дома,  лицом к морю.  По большей  части  крики  гусей,  долетавшие издалека,  звучали  глухо,  но несколько стай пролетели совсем близко,  и  ветер ясно и внятно донес их гогот,  хотя самих птиц и  нельзя было различить в черной пропасти неба. Наконец Мэри вновь вошла в  дом и перечитала написанное еще летом письмо от Рори,  чтобы освежить в  памяти описание желтых лент на шее у  птиц и того, как они выглядят издали на летящей или плывущей птице. Потом пошла спать.  Завтра вечером, в сумерки, она пойдет к проливу Гусиного острова и начнет наблюдения. К  концу дня ветер утих,  но  на берег все еще накатывались громадные зеленые волны.  Взобравшись на  последний утес,  за которым лежал пролив Гусиного  острова,  она  услышала  с  моря  негромкие  окрики  белощеких казарок. Она осторожно выглянула из-за гребня утеса, но было еще рано, и гуси  не  вернулись кормиться на  поросшие морской  травой  отмели.  Она опустилась в густую вику и клевер,  наполовину скрывшие ее,  и принялась ждать. Через несколько минут показались стаи казарок.  Первые птицы вылетали из-за  Гусиного острова и  шумно опускались на воды пролива в  тот самый миг,  когда солнце огромным,  расплавленным диском, пылая, погружалось в море.  За ними быстрой чередой подоспели другие стаи и  тут же принялись кормиться, целиком погружая в воду голову и шею и нацелив хвосты прямо в алеющее небо. Пока слетелось всего несколько сотен — авангард тех многих тысяч, которые потом будут кормиться тут каждую ночь. Мэри продолжала наблюдения в  сгущающихся сумерках.  Она находилась в полумиле от  стай,  а  чтобы обследовать их  получше,  нужно подобраться поближе.  Например, как когда-то Рори, спрятаться на берегу под одеялом, или же можно купить бинокль.  В  Каслбэе бинокли найдутся,  но стоят они дорого, и она тотчас отказалась от этой идеи. Она уползла прочь и  в  сумерках отправилась домой.  Через неделю она вернется сюда опять,  чтобы проверить гусиные стаи,  и  тогда захватит с собой одеяло и постарается подобраться поближе. Неделю спустя она  вновь была у  залива.  Она пришла заблаговременно, положила на  края одеяла камни,  чтобы его не  сдул ветер,  и  забросала сверху травой и  клевером.  Теперь она лежала под одеялом,  выглядывая в щелку, которую оставила перед собой, подперев палочкой край одеяла. Гуси появились, когда солнце начало опускаться в море. На  воду снижалась стая за  стаей,  и  на  этот раз  их  было гораздо больше,  чем неделю назад. Теперь собралось все зимнее гусиное население острова,  и  Мэри могла приступать к поискам того гуся,  о котором писал Рори. Она внимательно осматривала одну птицу за  другой,  стараясь отыскать желтую ленту на шее,  о которой говорил Рори,  но вскоре поняла,  что ее укрытие почти над самой водой никак не сможет обеспечить ей достаточного обзора.  Одеяло заслоняло ей вид с боков,  и она могла разглядеть только небольшое число гусей, в основном тех, которые сновали у нее прямо перед глазами.  В следующий раз придется расположиться для наблюдений на утесе повыше,  откуда можно охватить глазом всю  бухту.  Стало ясно,  что  без бинокля не обойтись. Невооруженным глазом она ни в коем случае не сможет с  уверенностью установить,  нет  ли  гуся  Рори  где-нибудь на  дальних флангах стаи. Несколько месяцев подряд Мэри  откладывала часть выручки от  твида на возвращение в Глазго; она спрятала их в горшке, а горшок заткнула в одну из  крысиных нор  в  стене  своей  комнаты.  Сэмми суеверно боялся крыс, уверенный,  что,  если будет докучать им,  они нападут на него во сне, и Мэри знала, что деньги там в безопасности. На следующее утро Большой Сэмми ушел из дому сразу же после завтрака, и, как только он удалился, Мэри извлекла свои сбережения и отправилась в Каслбэй.  Бинокль,  который она купила,  стоил двадцать фунтов, поглотив больше  половины  ее  сбережений.  Она  неохотно рассталась с  деньгами, утешившись мыслью, что, если возникнет необходимость, она сможет продать бинокль в  комиссионный магазин в  Глазго  и  вернуть часть  истраченных денег. Она  возвратилась домой  лишь  под  вечер;  Большой  Сэмми  лежал  на постели,  дожидаясь ее. Когда она вошла, он поднялся. Он был по-прежнему красив и  статен,  и  в его белокурых волосах еще не пробивалась седина. Сэмми тотчас углядел бинокль. — Чего это ты там тащишь? — Бинокль, — ответила Мэри. — Ничего такого не знаю, — сказал он. — Шпионские стекла — вона что. — Вот именно, — сказала Мэри. — Шпионские стекла. — Зачем купила? За соседями подглядывать,что ли? Мэри прошла мимо него к себе, он двинулся за ней и стал в дверях. — Я купила его,  чтоб наблюдать за гусями,  -сказала Мэри,  присев на край топчана.  Она долго шла и очень устала. Она тихонько вздохнула. — Я еще никогда не рассказывала тебе,  Сэмми,  про Рориного гуся,  -  начала она, — но теперь хочу рассказать. И  Мэри рассказала мужу о  гусе с  залива Джемса и о тех наблюдениях, которые собиралась проводить зимой. -  Говорил я  тебе тогда!  -  воскликнул Сэмми.  -  В  ту  ночь,  как народился Рори,  я так тебе и сказал.  Говорил,  что гуси завсегда будут охранять парнишку,  раз уж он народился в ту ночь,  как они возвернулись на  Барру.  И  гляди-ка,  один аж в  Канаду полетел,  чтоб беречь нашего парня. Говорил я тебе, говорил. И  хотя все это происходило двадцать пять лет назад,  Мэри Макдональд живо вспомнила странное пророчество своего суеверного мужа. — Да, отлично помню, — сказала она. — Только ты не смей за ими шпионить,  — торопливо продолжал Сэмми.  — Хужей ничего не  бывает.  Не  то  как  пить дать возненавидят мальчишку. Несчастье ему  принесут,  беду,  друзей обернут во  врагов.  Эх,  да  ты спятила.  Такие деньги ухлопать.  Завтра ж  схожу в  Каслбэй и  возверну шпионские стекла в лавку. — Никуда ты не пойдешь,  — спокойно сказала Мэри.  — Шпионские стекла мои, мне и решать, что с ними делать. Сэмми отошел от двери. -  Только я  не  дам тебе за  ими шпионить,  -  сказал он,  -  не  то накличешь беду на всех нас. Дощатая дверь  с  треском захлопнулась,  и  Большой Сэмми удалился из дому. Шел ноябрь.  Спозаранку махэйр нередко покрывался инеем,  порой падал мокрый снег,  тонким слоем покрывавший землю,  и,  простояв день,  таял. Два-три  раза  в  неделю Мэри спускалась вечером к  проливу,  забиралась перед  прилетом гусей  под  одеяло и  около  часа  наблюдала за  стаями. Бинокль очень облегчал дело,  но гуси держались осторожно,  не позволяли подобраться  ближе  чем  на  полмили,  так  что  приходилось по-прежнему пользоваться одеялом. Сэмми часто ворчал,  но  больше не предпринимал попыток отнять у  нее бинокль.  Мэри знала,  что может легко управиться с  Сэмми,  хотя в день покупки он  так  рассердился.  Легкое и  беззаботное существование Сэмми зависело от выручки Мэри,  и он был достаточно сообразителен,  чтобы, по крайней мере, не делать ничего такого, что могло бы пошатнуть эту жизнь. Ноябрь был почти на исходе, а она все еще не обнаружила гуся с желтой лентой на  шее.  Мэри старалась выбирать для наблюдений вечера потеплее, но  все  равно это  была для  нее мучительная пытка -  она промерзала до самых  костей.  Чтобы  ускользнуть незаметно,  приходилось прятаться под одеялом до  наступления полной  темноты.  Однако  ж  она  не  прекращала поисков;  Рори  подчеркивал,  что  стаи  зимующих птиц  будут  постоянно перемещаться по берегу,  смешиваясь между собой и  изменяясь по составу. Может,  и стая с Гусиного острова каждый вечер только кажется однаковой, а на самом деле все время меняется — поиск оставлять нельзя. И  все  это  время она получала письма от  Джона Уатта,  обычно раз в неделю.  День или два она носила письмо с собой,  спрятав на груди, пока не напишет ответа,  затем против воли сжигала в печке. Она заметила, что каждую  неделю  с  нетерпением и  стыдом одновременно ждет  этих  писем. Пятидесятилетняя женщина,  размышляла она,  не  должна  испытывать таких чувств. Но Мэри Макдональд давно уже видела в предстоящем переезде не столько возвращение в Глазго, сколько возвращение к Джону Уатту.