ГЛАВА 23

На  следующее утро  Кэнайна  отправилась в  лавку  Компании Гудзонова залива.  Берт  Рамзей молча  обслужил ее;  она  купила резиновые сапоги, толстые шерстяные носки, варежки и тяжелое, безобразное, с длинными, как у  кальсон,  штанинами белье.  И самое главное — шаль из черной фланели, отличительный признак индианок мускек-овак.  Она ненавидела шаль, однако знала, что носить придется. У  Кэнайны уже была меховая парка и несколько свитеров,  городские же платья по большей части отныне совершенно для нее бесполезны. Она охотно купила  бы  джинсы  или  спортивные брюки,  в  той  жизни,  которую  она собиралась вести,  они  были бы  очень удобны,  но  в  Кэйп-Кри женщинам полагалось ходить только в  юбке,  и Кэнайна знала,  что с этим придется считаться.  Нет  ничего хуже,  чем  заявиться домой,  щеголяя привычками белого человека. Возвратившись к  себе в  комнату,  она переоделась.  Из-за  кальсон и шерстяных носков ноги Кэнайны стали похожи на печные трубы. Шаль слишком грела,  сидела неловко и  старила ее.  Она надела синий джемпер и  синюю клетчатую юбку, которых не снимала с тех пор, как уехала от Биков. Выскользнув из дому так,  что Джоан Рамзей не заметила, Кэнайна пошла к  индейскому поселку.  Почти все уехали на охоту,  оставалось с десяток семей.  Вскоре  Кэнайна  увидела  женщину,  тащившую  .воду  с  реки,  и мгновение спустя узнала в ней Элен Чичикан,  девочку, которая говорила с ней  по-английски в  тот  день,  когда  Кэнайна  вернулась из  санатория одиннадцать лет назад.  Кэнайна года два не видала ее и  теперь с ужасом заметила, что за этот недолгий срок живая и юная Элен из-за скудной пищи и самодельного,  неумело сшитого платья внезапно превратилась в типичную скво,  толстую и бесформенную.  Она согнулась под коромыслом, на котором висели две  большие банки из-под лярда,  к  спине был привязан младенец, лежавший в похожем на люльку тикинагуне. — Уачейю,  я Кэнайна,  — сказала Кэнайна, приблизившись. — Не знаешь, едет кто сегодня в охотничий лагерь? — Да, нынче утром едем мы с мужем. — А для меня найдется местечко? — Найдется,  — сказала Элен, с любопытством взглянув на Кэнайну. — Но школы белых людей еще не закрылись на лето. Зачем же ты едешь? — Возвращаюсь к родителям,  — Кэнайна замолчала, не зная, что сказать дальше.  Неожиданно она сообразила:  в Кэйп-Кри будет нелегко объяснить, что  с  ней  стряслось,  даже  таким людям,  как  Элен,  которая пробыла несколько лет в  школе-интернате и  более других приобщилась к  большому миру.  Представление о  том,  что одни от рождения менее полноправны или достойны,   чем   другие,   настолько  чуждо  их   мышлению,   настолько несовместимо с их коллективным образом жизни, что они это вряд ли смогут уразуметь. Кэнайна  рассталась с  Элен,  вернулась  к  себе  и  принялась быстро разбирать вещи.  Большую часть  платьев,  обуви  и  белья она  уложила в большой чемодан — оставить вместе с книгами у Рамзеев.  Они ей больше не понадобятся никогда.  Все,  что стоило бы взять, войдет в маленький. Она схватила сумочку,  где лежала пудреница и губная помада, и без колебаний швырнула в  большой чемодан — пусть остаются.  После минутного колебания головную щетку и гребень решено было взять с собой.  А как быть с зубной щеткой?  За  последние годы  приезжие врачи  государственной медицинской службы приучили некоторых индейских ребят чистить зубы,  так  что  можно прихватить и  зубную щетку,  не опасаясь показаться экстравагантной.  Ей попался учительский диплом, она разорвала его в клочья, которые полетели в мусорную корзинку, стоявшую у постели. Заперев чемоданы,  сунув  большой заодно с  двумя  картонками книг  в дальний  угол  платяного  шкафа,  она  схватила  чемоданчик поменьше  и, неуклюже  ступая  в  новых  резиновых  сапогах,   быстро  спустилась  по лестнице. Внизу ее ждала Джоан Рамзей. — Я должна,  должна это сделать!  — крикнула Кэнайна. — Вы можете это понять? Не надо делать так,чтоб мне было еще труднее. Джоан Рамзей молча обняла ее. И прямо в ухо прошептала одними губами: — Я только хотела проститься и...  сказать, что ты можешь вернуться в любое время, когда захочешь. На  этом они расстались,  и  Кэнайна быстро вышла.  Она отправилась в лавку проститься с  Бертом Рамзеем и  вспомнила вдруг,  что нужно купить еще одну вещь. — Пожалуйста,  жестяную миску и столовый прибор из нержавеющей стали: вилку, ложку и нож, -сказала она. Родители,  в особенности отец, вероятно, отнесутся с неодобрением, но Кэнайна твердо решила захватить с собой в разверзшуюся тьму хотя бы этот продукт цивилизации. Новенький полотняный, обшитый дорогой воловьей кожей чемодан выглядел неуместно среди грязных тюков,  узлов из парусины и  закопченных котлов, сваленных в  середине большого — двадцать футов длиной — каноэ.  Кэнайна сидела почти посредине лодки на скатке одеял, Элен Чичикан с младенцем — на носу,  а муж Элен, Кэнайна не знала, как его звать, — на корме, около подвесного мотора.  Мотор был мощный,  и  лодка стремительно поднималась против течения.  Время  от  времени струи холодных брызг,  отлетавших от носа каноэ, хлестали по щекам Кэнайны, словно ледяная шрапнель. Поглядев на мотор,  Кэнайна подумала о том,  как изменились условия с тех пор,  как она впервые побывала на охоте одиннадцать лет назад. Тогда подвесной мотор  был  величайшей редкостью,  и  мусвек-оваки  на  веслах выводили каноэ против бурных весенних вод. С тех пор расплодились бобры, хотя  лишь  хороший охотник и  на  хорошем участке мог  добыть зверя  на пятьсот долларов в  год.  Для  мускек-оваков наступила пора процветания, которое привело к  появлению подвесного мотора в  каждой семье.  Сейчас, согласно понятиям о ценности вещей,  принятым у племени, подвесной мотор ставился наравне с женой, и охотники не видели ничего несуразного в том, чтобы,  экономя на питании, покупать для мотора бензин. В этом была своя логика: ведь и бензин и еда — горючее; то, что съедал мотор, несомненно, приводило к сбережению энергии,  которую в противном случае поглотили бы мышцы рук и плеч, управлявшие веслом. Что касается съестного,  Кэнайна знала, что они руководствуются чисто практическими  соображениями.  Отправляясь  в  дальний  путь,  семейство мускек-оваков редко пыталось распределять продукты так, чтобы хватило до конца похода.  Они пускались в дорогу,  набрав еды столько,  чтобы та не обременяла их,  и  уничтожая припасы как можно быстрее,  так как,  по их разумению,  чем быстрее съешь запасы,  тем меньше их нужно тащить, а чем меньше их  нужно  тащить,  тем  меньше тело  нуждается в  пище.  Жить  в настоящем,  нимало не заботясь о будущем,  — вот что было характерно для них. Размышляя о подобных вещах,  Кэнайна вдруг поняла, что возвращается к жизни  мускек-оваков с  серьезным изъяном.  Никогда уже  она  не  сможет достичь   стоически   беззаботного  отношения  соплеменников  к   жизни, облегчавшего тяготы настоящего подавлением всяких мыслей и страхов перед будущим. Сидевший на  корме  сухощавый подвижный индеец искусно правил лодкой, минуя  подводные камни  и  песчаные отмели.  В  самых мелких местах Элен вскакивала на  нос  каноэ,  указывая  мужу  изменения  фарватера,  часто проверяя веслом глубину реки и криком предупреждая,  когда на мелководье винт мог врезаться в  дно.  Кэнайна внимательно наблюдала за  ней.  Вот, размышляла она,  лишь  один  из  многих примеров тех  десятков навыков и секретов,  которыми ей предстоит овладеть и  которые девушки мускек-овак по большей части усваивают еще в детстве. Элен и ее муж составляли союз, в  котором каждый зависел от  другого так сильно и  так насущно,  как то неведомо белым.  Белый мужчина может быть  несчастлив с  женой,  которая ничего  не  умеет,  но  он  всегда  способен и  дальше  заниматься своей работой,  редко нуждаясь в  помощи жены.  Но чтобы найти применение всем своим знаниям и талантам,  мужчина мускек-овак должен взять в жены такую же искусницу.  К размышлениям о себе примешивалось чувство вины.  Нельзя терять времени, пора срочно заняться подготовкой к роли, для которой она рождена. Через час-другой они добрались до излучины реки, повернули, и Кэнайна увидела на стрелке охотничий лагерь.  Он был разбит на поляне размером с футбольное поле,  сзади  вплотную подступал ельник,  спереди  протянулся галечный пляж,  уставленный вытащенными на  берег каноэ.  Вигвамы стояли как попало; пылали костры. Несколько женщин и детей спустились к воде встретить их. Когда каноэ подошло совсем близко, Элен крикнула: — Кэнайна вернулась. Здесь Биверскины? Прежде чем ей успели ответить, в одном из ближайших вигвамов раздался чей-то  крик.  Откинулся полог,  оттуда выскочила крупная женщина -  это Дэзи Биверскин проворно неслась по откосу к реке. — Кэнайна!  Это же Кэнайна! Я знала, что когда-нибудь ты вернешься ко мне. Лодка уткнулась в берег,  Кэнайна выпрыгнула на землю.  Мать и другие женщины взволнованно окружили ее,  хватая за руки,  треща без умолку.  И вот  развеялись  страхи  и  опасения  долгих  последних  лет  -  Кэнайна возвратилась домой, к людям, которые любят ее. Через несколько минут Кэнайна с матерью остались в вигваме одни. — Я  вернулась не на побывку,  — сказала Кэнайна.  Было странно опять говорить на кри. — Я приехала насовсем. — Я рада,  — сказала женщина.  Она не требовала объяснений, и Кэнайна не сделала к тому никакой попытки. — Я  буду работать вместе с вами,  учиться вещам,которые должна знать каждая женщина мускек-овак,  -продолжала Кэнайна.  -  Я  поеду с вами на зимовку.  Когда-нибудь я выйду замуж за охотника мускек-овака, но прежде надо многому научиться. Дэзи Биверскин медленно попыхивала трубкой,  и  темные глаза ее сияли от счастья. Охотники вернулись к  вечеру.  Кэнайна сидела у костра,  разведенного возле вигвама,  когда подошел отец,  неся за длинные шеи пару гусей.  Он мельком взглянул на нее,  словно Кэнайна никуда и никогда не уезжала.  В темных, невозмутимых глазках не отразилось ни удивления, ни радости. — Уачейю,  -  он спокойно произнес приветствие кри,  бросил у  костра гусей и ушел в вигвам. Жена окликнула его, он показался в дверях. — Кэнайна  вернулась домой.  Она  не  уедет  больше,  -  сказала Дэзи Биверскин. — Будет учиться, чтоб стать женой мускек-овака. Внимательно  следила  Кэнайна  за   отцом  в   надежде,   что  сквозь неподвижную маску прорвется какое-нибудь выражение, которое передавало б его  мысли.  Густые брови поползли вверх,  и  одно  мгновение Кэнайна не знала,  что  за  этим стоит -  одобрение или нет.  Потом он  улыбнулся и кивнул. — Рад, что ты вернулась к своим, — сказал он на кри. Потом добавил: — Нетанис.  — На языке кри это означает "дочь",  но в смысле ласкательном, подчеркивающем семейные узы:  "моя  доченька".  Теперь  Джо  Биверскину, уходя на охоту,  придется думать и об этом желудке,  но употребленное им слово "нетанис" означало,  что он принимает Кэнайну с теплотой,  которую доселе не проявлял к ней. А  когда они  ели  тушеного гуся,  Кэнайна,  достав жестяную тарелку, положила на нее свою порцию мяса.  Разрезая мясо с помощью ножа и вилки, она  заметила,  что  отец  наблюдает за  ней.  Через несколько секунд он показал пальцем на тарелку и  от души рассмеялся.  У  Кэнайны отлегло от сердца — она тоже рассмеялась. Он увидел тут презабавную шутку. Если так и дальше пойдет, Кэнайне не о чем волноваться. Кэнайна немедленно принялась за учение и в тот же вечер,  взяв топор, отправилась вверх по течению нарубить сучьев. Нести топор было неудобно, и  это  все  время напоминало ей,  что  топор она в  руках никогда и  не держала.  С  утра  она  помогала  матери  ощипывать  и  потрошить гусей, запоминая,  в  каких  местах тело  птицы  покрыто мягким пухом,  который собирают для одеял. В тот день ветер переменился,  подул с северо-востока, нагнал холоду, и тяжелые тучи,  двигавшиеся с залива Джемса и Гудзонова залива,  плотно застлали все небо.  Дни миновали один за другим, похолодание затянулось, на озерах по-прежнему держался лед, и охота на гусей продолжалась дольше обыкновенного. Дэзи Биверскин с  воодушевлением занялась приобщением Кэнайны к жизни мускек-оваков.  Научила замешивать тесто для лепешки прямо в  мешке,  не пользуясь никакой посудой,  жарить лепешку на  сале или  печь,  поставив сковородку боком на камень у костра. Они расставили вдоль берега капканы на мускусных крыс и каждое утро проверяли,  не попался ли кто.  Поначалу свежевание зверя  и  потрошение птицы  показались Кэнайне отвратительным занятием,  но  она  заставляла себя  делать это  и  понемногу привыкла к тошнотворному запаху гусиных внутренностей и  к  тому,  что  руки залиты липкой кровью.  Она научилась вырезать для вяления мясо из  грудки птицы одним  большим  куском,  а  для  похлебки  разделывать ножки,  крылья  и остальную тушку,  которые тут же отправлялись в котел.  Присматривала за костром,  над  которым  вялилось  мясо,  следя,  чтобы  оно  не  слишком прокоптилось, — индейцы любят лишь слегка приконченное мясо. Трижды  за  шесть  дней  Кэнайна видела  самолет лесного управления и каждый раз провожала исчезавший вдали самолет с  грустью,  которую,  как она знала,  не должна была себе позволять.  Там сидит Рори  Макдональд и сверху  смотрит  на  болота,   где  поселились  гуси,   и  видит  лагерь мускек-оваков.  И  хотя  разум  твердил,  что  она  обязана  сделать все возможное,  чтобы больше не  видеться с  ним,  другая часть ее существа, сокрытая   в   таинственных,   непроницаемых  глубинах  подсознания,   с нетерпением ждала этой встречи. Джо  Биверскин,  прежде такой  безразличный и  неприветливый,  теперь подобрел.  Однажды вечером (Кэнайна провела в  лагере уже  около недели) она  сидела  у  костра,  помогая отцу  перезаряжать гильзы к  завтрашней охоте. — Приманивать и стрелять гусей — дело мужчины, — сказал Джо, — но для женщины тоже неплохо знать,  как  это  делается.  Завтра можешь пойти со мной в засаду, поглядеть, что такое охота. Кэнайна знала, что отец ждет ответа. — С удовольствием, — ответила она.