ГЛАВА 15

Кэнайна Биверскин уткнулась в книгу, лежавшую у нее на коленях, но буквы расплывались перед глазами. Она проголодалась, но теперь, после того, как сказала молодому биологу, что не хочет есть, не могла пойти и купить себе сандвич. Она не хотела снова встретиться с Рори. Он и так задал ей слишком много вопросов, а она разболталась. Решение вернуться на берег залива Джемса и начать все сначала далось ей нелегко, досталось мучительно и трудно, и дороги назад не было. Путь, по которому предстояло идти, ясно вырисовывался перед ней, но теперь этот  Рори Макдональд —  такой красивый,  такой логичный,  такой всепонимающий — внезапно возник перед ней, будто неожиданный обвал преградил ей дорогу. То немногое, что он рассказал о себе, неприятно напоминало ей собственную ее историю — судьбу души, задыхавшейся в бесплодной, чуждой умственным интересам среде и восставшей против нее, с той только разницей, которая сразу бросалась в глаза и одна лишь имела значение: Рори Макдональд выиграл свою битву, а она проиграла. Больше всего она страшилась встретиться с Рори в Кэйп-Кри именно этим летом,  в тяжелые, изнурительные месяцы, когда ей придется вновь приноравливаться к  примитивному существованию соплеменников.  Рори Макдональд будет резко выделяться среди ее земляков, потому что в Кэйп-Кри ценность мужчины измеряется только тем, сколько бобров изловил ты за зиму. Он же будет слишком красноречивым посланником того мира, о котором ей надо позабыть навсегда. Она вновь глянула на книжку, лежавшую на коленях. Уж если собираешься покинуть тот мир, чего ломать голову над его проблемами. Кэнайна не находила ответа. Ум ее метался в смятении. Она с раздражением швырнула книгу на пустую скамейку напротив. Вот тебе, подумала она, прощай, отныне она станет мускек-овак, одной из болотных кри, и все. Это название значило "Те, Что с Болота", и она давно уже не называла себя так. Кэнайна Биверскин завершила полный круг и вновь оказалась на том самом месте, где начала семнадцать лет тому назад. Она ехала тем же поездом, только в противоположном направлении, и, хотя ей тогда было всего четыре года, подробности той поездки с пугающей четкостью всплыли в ее памяти: вспомнилась добрая женщина с белой наколкой на волосах, в белом платье и с белой кожей, говорившая на непонятном языке; вспомнился Паюксис, ее маленький грязно-бурый плюшевый мишка с одной только передней лапой, вспомнилась хрупкая, испуганная девочка из племени кри, скорчившаяся под одеялом на вагонной скамейке и харкавшая кровью, — в ее впалую грудь вонзилась острым кинжалом боль. Теперь, семнадцать лет спустя, та чахоточная девчушка казалась ей совершенно чужой, и Кэнайне с трудом верилось, что то была она сама. От предшествовавших той поездке времен память сохранила только два случая. Первый — собрание в крохотной церковке в Кэйп-Кри, когда миссионер раздавал им игрушки и сказал, что белые детки послали их потому, что любят своих маленьких братиков и сестричек из племени мускек-овак. Кэнайне тогда еще не было четырех лет, но она ясно помнила высокого, стройного, седовласого миссионера и как он стоял в церкви у всех на виду, вызывал поодиночке всех ребят и совал каждому в руку игрушку из большого фанерного ящика. Кэнайну вызвали одной из последних, и она все боялась, как бы он не забыл про нее. Когда наконец прозвучало ее имя, игрушек осталось совсем мало. Трепеща, она вышла вперед. Миссионер наклонился и, казалось, целую вечность рылся в огромном ящике, пока наконец разогнул спину и протянул Кэнайне плюшевого мишку. Она прижала мишку к груди, беспредельно счастливая, потому что это была ее первая игрушка. Белые дети, наверное, очень добрые, подумала она, раз они подарили свои игрушки детям мускек-оваков. Она долго не замечала, что плюшевый мишка был ужасно грязный, что его шкура лопнула во многих местах и оттуда торчала белая вата и что у него осталась только одна передняя лапа. Но, когда она наконец заметила это, она нисколько не огорчилась, потому что успела уже полюбить его так крепко, как свою маму. Она окрестила его Паюксиспитонзис, что на языке кри означает Однорукий Малыш, но вскоре стала для краткости называть его просто Паюксисом, то есть Малышом. Кэнайна смутно припомнила, что уже тогда ее мучил кашель. Ее вторым воспоминанием было воспоминание о белом корабле, который в одно прохладное июльское утро привез в Кэйп-Кри доктора и медсестру, — тогда ей уже исполнилось четыре года. — Корабль! Корабль! Этот клич раздался, когда корабль едва заметным серебристым пятнышком показался на горизонте и дети, возбужденно сопя, побежали по берегу встречать его. Кэнайна тоже пустилась со всех ног, несмотря на жгучую боль в груди. Корабль подошел поближе, пыхтя, поднялся вверх по устью реки Киставани и подошел к причалу Кэйп-Кри; на берегу в полном молчании, сгорая от любопытства, столпилось все индейское население поселка, примерно четыреста человек. На борт поднялся миссионер в долгополой, черной, развевающейся на ветру сутане, и вскоре он появился в узких дверях каюты вместе с врачом и сестрой и обратился к индейцам с речью на их родном языке. Правительство, сказал он, прислало сюда доктора и сестру, чтобы они всех осмотрели и вылечили больных. Многих из вас мучает кашель и боли в груди; это очень дурная болезнь, сказал он, болезнь белых людей, против которой люди мускек-овак беззащитны, потому что тела их не привыкли к болезням белого человека. Она уже многих убила, и белый доктор и медсестра приехали, чтобы никто из них больше не помер. Некоторым из них, тяжело больным, которые харкают кровью, придется поехать далеко на юг, в государственную больницу, там есть очень сильные лекарства. А когда болезнь пройдет, правительство привезет вас назад, и вы вернетесь к своим семьям. Миссионер повернулся к врачу, быстро переговорил с ним и сказал на кри: — Доктор сегодня же поставит больничную палатку и после полудня начнет осмотр. Доктор хочет сначала осмотреть самых больных детей, которые харкают кровью. Кэнайна вернулась с отцом и матерью в крытый рваной парусиной и лосиными шкурами вигвам. У нее не было ни сестер, ни братьев, но лишь много лет спустя она узнала почему: девять из десяти младенцев племени кри погибали от недоедания и чахотки. Она еще не знала тогда, что была шестым ребенком в семье, но никто из ее братьев и сестер не дожил до четырех лет. Кэнайну обследовали одной из первых. Робко вошла она в больничную палатку, крепко вцепившись в руку матери и делая отчаянные попытки спрятаться за ее широкой черной юбкой. На осмотр ушло всего несколько минут, и врач что-то быстро сказал миссионеру. — Доктор говорит, что Кэнайне надо ехать в больницу, — сказал миссионер ее матери. — Если она немедленно поедет в больницу, то выздоровеет и вернется домой. Если отложите, будет слишком поздно. Она полетит на самолете. Он будет завтра. На другой день Кэнайна, скорчившись, сидела в дальнем конце своего вигвама, когда до нее донесся крик: — Самолет! Самолет летит! Она услышала, как бегут другие дети, как на реку, напротив причала, опустился самолет, и судорожно прижалась к Паюксису, единственному, что у нее было, если не считать тех одежек, что были на ней. Потом торжественная процессия безмолвно двинулась к самолету. Врач запретил ей идти самой, и отец нес девочку на руках. На пристани перед самолетом их ожидала сестра в белом халате, а три подружки Кэнайны уже сидели в кабине самолета. Глаза матери оставались сухими, но, когда она поцеловала Кэнайну в щеку, девочка почувствовала, как дрожат ее губы.  Отец, отнес девочку в самолет. Следом поднялась сестра и захлопнула дверь. Взревел мотор, и Кэнайна, увидев в окно, как под ними быстро понеслась прочь зеленая вода, заплакала, а от плача у нее опять начался ужасный приступ кашля. Сестра держала ее руку, и это утешало Кэнайну. Она знала, что будет любить эту женщину, которая всегда ходит в белом халате. Она вновь выглянула в окно: ели внизу превратились теперь в малюсенькие остроносые шишки. Она крепко прижала к себе Паюксиса, единственное, что у нее осталось. Когда самолет приземлился в Мусони, их там уже ждал грузовик, чтобы отвезти на станцию. Кэнайна знала, что это грузовик, потому что в большом ящике миссионера она видела похожие игрушки и он объяснил детям из племени кри, что такое грузовики, автомобили и поезда и как они двигаются. Грузовичок сделал два рейса на станцию. Закутанную в одеяло Кэнайну доставили первым рейсом. Ее поразили размеры железнодорожных вагонов. Каждый из них был чуть ли не с лавку Компании Гудзонова залива в Кэйп-Кри, где отец и другие индейцы меняли бобровые шкуры. И она спрашивала себя, как это паровоз может сдвинуть их с места. На вокзале их встретил индеец. Он говорил на языке кри. Белые, сказал он, оправляют большую и малую нужду не в лесу, а в особо предназначенной для этого комнате, и сестра сейчас поведет их в такую комнату при вокзале. Сестра пошла сперва с Кэнайной и заперла за собой дверь изнутри. Кэнайна почувствовала себя словно в клетке и испугалась, потому что комната была ужасно маленькая и тесная, но тут же забыла об этом, как только сестра открыла кран и оттуда сильной струей хлынула вода. Кэнайна тоже попробовала открыть кран,  и у нее это превосходно получилось — вода пошла сильной струей. Потом сестра указала на большую белую посудину на полу, в которой на донышке стояла вода, и Кэнайна сообразила, как ей следует поступить. Сестра показала ей, как отрывать клочки от бумажного рулона на стенке и что с ними делать. Потом нажала на ручку, и вода с шумом хлынула, совсем как на речных порогах, и Кэнайна решила, что сестра сделала что-то не так, должно быть, что-то разбила. Они вымыли руки и вышли, и сестра повела в туалет другого ребенка. Значит, ничего не сломала. Кэнайна подивилась: ну и чудаки эти белые. Прекрасно иметь такое местечко, думала она, зимой, когда лежит снег, или весной, когда нужно спешить, чтобы комары не искусали твои голые ноги. Но к чему оно сейчас, летом, когда теплынь и почти нет комаров? Она помнила свой первый обед среди белых. Это было в поезде. Она сидела за столом, покрытым белой скатертью, и еда была чудная и невкусная, потому что за всю свою жизнь она не ела ничего, кроме пресных лепешек, заменявших индейцам хлеб, и еще рыбы, мяса, ягод и чая. На столе лежали диковинные штуки непонятного назначения. Она сразу узнала ножи, хотя они ярко блестели и были совершенно тупые. У матери была огромная вилка, чтобы выуживать мясо из котла, но маленьких вилок и ложек Кэнайна никогда в жизни не видела. Сестра нарезала мясо маленькими кусочками и объяснила, что кусочки эти надо накалывать на вилку и потом уже отправлять в рот. Это было нелегко, вилка все время тыкалась в зубы, и Кэнайна вздрагивала от страха. Когда сестра на мгновение отвернулась, Кэнайна схватила мясо руками и  торопливо запихнула в рот целую пригоршню. Поезд шел долго-долго, и она вспоминала, что провела тогда целую ночь в вагоне, где вместо скамей были спальные места. Они проезжали города, где дома были выше, чем если поставить много елей одну на другую, а на улицах сновало больше машин и грузовиков, чем каноэ в Кэйп-Кри на реке. Когда они прибыли в санаторий, оказалось, что там много других сестер, и Кэнайна впервые в жизни выкупалась в ванне. Она ужасно испугалась, но потом обнаружила, что вода в ванне теплая и приятная. На нее надели длинную белую рубашку, отвели в другую комнату и уложили в постель. Мягкую постель с белоснежной простыней и большой подушкой в головах. Это привело Кэнайну в восторг, ведь у нее никогда не было постели. Она всегда спала на полу на подстилке из пихтовых веток, укрываясь одеялом из кроличьих шкурок. Она положила Паюксиса рядом с собою и заботливо укрыла его простынкой и одеялом, потом украдкой осмотрелась. В комнате были большие окна и, кроме ее кровати, стояло еще две — на них лежали две маленькие индианки. Время в санатории летело быстро. Постепенно она полюбила салаты и овощи и всякую прочую странную больничную снедь. Но порой ею одолевали беспокойство и тоска по дому — ее тянуло назад, к отцу и матери, в их изодранный, продуваемый всеми ветрами вигвам в Кэйп-Кри. Иногда перед тем, как заснуть, ей чудилось, будто она слышит, как у нее над головой полощется на ветру парусина вигвама, но она тотчас же просыпалась и понимала, что это просто ветер стучится в жалюзи, которыми забраны высокие окна санатория. Проходили недели, потом месяцы. Кэнайна меньше тосковала по дому и стала считать санаторий, как здесь говорили, "Сан" своим домом. Разлука с родителями была полнейшей — они не умели ни читать, ни писать, и Кэнайна не получала писем. Она все меньше и меньше думала о них, и с каждым днем ей становилось труднее вспоминать, как они выглядят. В конце концов она и вовсе не могла их себе представить. Кашель прекратился, исчезли и боли в груди. Каждый день к ним в палату приходила библиотекарша и читала что-нибудь вслух ей и другим детям. Кэнайна очень быстро научилась понимать по-английски и вскоре понимала уже все, что ей читали. С нетерпением ожидала она прихода библиотекарши и страстно мечтала сама научиться читать книжки. А потом каждое утро стала приходить учительница заниматься с нею. Прошло немного времени, и Кэнайна научилась читать и писать. На исходе первого года ей разрешили вставать, но в легких все еще оставались следы процесса, и она должна была задержаться в санатории. Времена года сменяли друг друга. Лето в сверкающей зелени, зима с ее белизной и серыми тенями приходили, и уходили, и вновь приходили, а Кэнайна по-прежнему находилась в санатории, уже не больная, но все еще и не вполне здоровая, так чтобы ее можно было отпустить домой. Она любила читать и часто помогала библиотекарше. Кэнайна быстро росла, ее тоненькое тельце налилось, лицо округлилось. Иногда одна из сестер заплетала ей длинные черные волосы в косы, приговаривая, что она вырастет прехорошенькой девушкой. Сперва в санатории было много больных из племени кри, но постепенно число их все уменьшалось, и Кэнайна осталась одна. Сестры объяснили ей, что правительство открыло другие санатории, ближе к заливу Джемса, кри теперь лечатся там. У Кэнайны теперь очень редко бывала возможность поговорить на родном языке, и она постепенно забыла его. Даже маленький Паюксис, истрепанный и лохматый, но все еще горячо любимый, назывался теперь на английский лад, и Кэнайне порой приходилось мучительно вспоминать, как же звали его на языке кри. Ей исполнилось десять. Она провела в санатории шесть лет и занималась уже по программе пятого класса. Образование, которое она получила, все ее навыки, привычки и вкусы, весь ее кругозор — все было как у белого ребенка. Только кожа осталась прежней. В начале той, шестой весны, примерно через неделю после очередного просвечивания, Кэнайну вызвали в кабинет врача. — Мы хотим сообщить тебе добрую весть, — улыбаясь, сказал он. — Последний очажок в твоем больном легком зарубцевался, и теперь ты можешь спокойно отправляться домой. Мы связались с твоими родителями. Они провели всю зиму в лесах, ставили ловушки, но теперь, как нам сообщили, уже возвратились на лето в Кэйп-Кри. Реки еще не вскрывались, и туда ходят самолеты с лыжными шасси. Кэнайна потупилась. Она не сможет узнать своих родителей, она  не сможет разговаривать с ними на их языке. Она думала о  санаторной библиотеке,  о школьных занятиях,  о мягкой, всегда чистой постели.  Воспоминания о  Кэйп-Кри  давным-давно стерлись, расплылись, она предчувствовала, что ничего прежнего там не узнает. -  Через три-четыре дня прибудет сестра и  отвезет тебя на  поезде на север, — сказал врач. — Ты рада, что скоро будешь дома? Кэнайна молча уставилась в пол.