ГЛАВА 14

  Рори провел вечер с Алексом Мерреем и, выехав из Блэквуда в самую рань, около десяти прибыл в Кокрен. Блэквудский поезд проследовал дальше, а Рори отправился искать состав, который доставит его в Му-сони. На одном из путей у привокзальной платформы стояло два облезлых вагона, но никаких других признаков поезда не было видно. Оба вагона были старые, с облупившейся краской, притом передний заметно превосходил по возрасту своего собрата. На узеньком перроне толпились люди, белые и индейцы, примерно поровну и тех и других. Толпа резко разделялась на две отдельные группы: индейцы в одном конце, белые в другом. Белые, по большей части лесорубы или старатели, были в огромных сапогах, шерстяных клетчатых куртках и джинсах, заправленных в голенища. Сгрудившиеся на своем конце индейцы помалкивали, а если говорили, то тихо,  вполголоса.  Одеты они были куда беднее белых: на многих красовались видавшие виды, затасканные низкие фетровые шляпы, и вместо дорогой кожаной обуви они носили резиновые сапоги. Почти все индианки были в цветастых головных платках, ярко выделявшихся в серой, убогой толпе. В пол-одиннадцатого, когда поезд по расписанию должен отправляться, на путях по-прежнему стояли все те же два вагона, но люди с надеждой потянулись к вагонам.  Потом появился тепловозик,  выглядевший по сравнению со всем остальным удивительно, почти неуместно современным, и деловито засновал. Время от времени он пригонял то пустую платформу, то товарный вагон, которые прицепляли к двум пассажирским. Первым к составу прицепили багажный вагон. Рори подождал, пока погрузят его багаж, потом подхватил саквояжик и забрался в задний вагон. Отделенная перегородкой передняя треть вагона была оборудована под буфет с длинной стойкой и высокими табуретами. Другая часть уже начала заполняться народом.  Там  были жесткие,  обитые кожей сиденья с деревянными подлокотниками; пол, многие годы имевший дело с коваными башмаками лесорубов, изрисовывали царапины и щербины. С потолка свисали допотопные газовые лампы под матовыми абажурами. Рори сел на  свободное место.  Время от времени вагон сильно встряхивало — это ворчун тепловоз прицеплял в голове состава очередной товарный вагон. Рори задремал. Немного погодя его разбудил такой неимоверный толчок, от которого чуть не сорвало с потолка лампы. Экспресс "Белый медведь" тронулся. Рори взглянул на часы: опоздание на двадцать минут. Час спустя Рори решил взглянуть, что творится в переднем вагоне. Миновав буфетную стойку, он вошел в другой вагон и, сделав два-три шага, остановился.  В  его вагоне сидели только белые,  а здесь почти исключительно индейцы,  среди  которых  затесалось несколько белых лесорубов. Разговор шел вполголоса, большей частью на незнакомом Рори языке, и он решил, что это и есть наречие индейцев кри. Разговор доносился главным образом из передней половины вагона, где собрались мужчины. Индианки теснились на задней половине, где остановился Рори. Они молчали, угрюмо глядя в окно; среди них было много толстых женщин с круглыми, сутулыми плечами, морщинистыми лицами и нечесаными волосами. Те, что помоложе, даже три или четыре совсем молоденькие девушки, выглядели так же непривлекательно: все были одинаково круглолицы, узкоглазы и широконосы. Некоторые из мужчин потягивали пиво, закусывая холодными бобами или лососиной, которую они выгребали ложкой прямо из банки. Сидевшая неподалеку от Рори старуха невозмутимо посасывала трубку. Рори стоял чуть в сторонке и теперь обернулся и отвел взгляд назад — его заинтересовали две скамьи, стоявшие у него за спиной. На одной скамье сидела молодая мать с грудным младенцем на руках, она нежно баюкала его, тихо напевая на своем наречии. На другой, самой последней скамье вагона сидела девушка. Голова ее была опущена и слегка склонилась вперед, так что Рори почти не видел ее лица, скрытого черными прядями свободно падавших волос, очень длинных, гораздо ниже плеч, слегка подвитых на концах. Над ушами они были стянуты серебряными заколками, но дальше свободно рассыпались вокруг лица. Они отливали мягким блеском и в своем естественном состоянии, не избалованные уходом, выглядели очень привлекательно. У нее была очень смуглая, темнее, чем у многих других индианок, кожа, зато глаже и нежней. Вместо серого, бесформенного, заменявшего пальто вязаного балахона, как у всех других женщин в вагоне, на ней был плотно облегающий синий джемпер с высоким воротом Хоть Рори не видел книгу у нее на коленях, но по движению глаз догадался, что она читает. Мгновение он был в замешательстве. Она была такой же индианкой, как все, и все же совершенно иной, в каком-то смысле даже более индианкой, чем они: бронзовая кожа и черные как смоль волосы — и все-таки она была необыкновенно хороша. Место по другую сторону прохода было свободно. Рори отступил на шаг и присел. Она даже не подняла глаз от книги. Теперь он мог разглядеть ее в профиль — и усомнился, действительно ли она так хороша, как показалось сначала. Может, обманул контраст с другими женщинами в вагоне. Потом она обернулась и две или три секунды смотрела ему прямо в лицо. Когда она подняла голову, ее волосы откинулись назад. У нее были большие темные глаза, длинные черные ресницы, казавшиеся еще чернее от соседства с белками. В глазах почти не чувствовалось монгольской раскосости, хоть они сильно суживались и слегка приподнимались к вискам. Теперь, увидев глаза и все ее лицо, Рори больше не сомневался — она была красива. Очень красива. Это была экзотическая, непривычная красота. Она рождается тогда, когда свойственные той или иной расе черты, которые обычно кажутся некрасивыми людям иной расы,  изменившись и  соединившись неведомым образом, претворяются в совершенно индивидуальный образец красоты, самобытный и неповторимый. Девушка явно не гналась за ней — красота просто была ее свойством, которого не могли изменить ни чрезмерный уход, ни небрежение. Теперь Рори разглядел, что в руках у нее книжка, по виду смахивающая на дешевый любовный роман, какими торгуют в любом киоске, но не мог того сказать наверняка, потому что обложка пряталась в складках ее синей клетчатой юбки. Она подняла голову, взглянула в окно и чуть подвинулась на скамейке, приподняв книжку. На миг показалась обложка. Рори уставился на нее, не веря своим глазам; она лишь мелькнула, но он все равно тотчас узнал знакомый рисунок — у него самого была такая же книжка. Девушка читала "Человек в современном мире" Джулиана Хаксли, сборник научных эссе, занятных и даже увлекательных, но отнюдь не принадлежавших к разряду легкого чтения. Теперь Рори вообще не знал, что и думать. Вот тут, в этом жалком вагоне, битком набитом грубыми, неотесанными туземцами, где стоит запах давно не мытых тел, сидит одна-одинешенька красивая девушка, такая же индианка, как и все остальные, и читает эссе Джулиана Хаксли! Им овладело отчаянное любопытство. Он сразу же вспомнил о матери, которая в убогой,  топившейся по-черному каменной лачуге  на  Барре  играла Мендельсона и читала "Спектэйтор". Может, попытаться заговорить с ней? Он знал, что должен это сделать. Все еще в нерешительности, он вновь взглянул на нее. Она продолжала читать. В былые времена он без труда нашел бы нужный подход, но давно уж не упражнялся по этой части, и от нахальной мальчишеской удали не осталось и следа. Ему ничего не приходило в голову, и он не знал, как подступиться к ней. И тут необъяснимым образом он понял, кто она такая, удивляясь, как не догадался раньше. Это могла быть только она, Кэнайна Биверскин, та самая учительница, из-за которой разгорелся весь сыр-бор и которую выгнали за то, что она индианка. Ждать дольше было бессмысленно. Рори порывисто поднялся, перешел через проход и сел рядом с ней. Она в испуге подняла глаза. От резкого поворота головы мерцающие черные волосы затрепетали. — Я никогда еще не бывал в Мусони, — заговорил он, внезапно обретая спокойствие и уверенность — как-никак начало было положено. — Есть там гостиница, где можно остановиться? Ему было где остановиться, но вопрос прозвучал вполне естественно. —  Настоящей гостиницы нет,  -  ответила она,  -  разве  что пансион-другой. Она изъяснялась по-английски в совершенстве, без какого бы то ни было акцента, но ограничилась этим сообщением. Какое-то мгновение лицо ее казалось плоской, непроницаемой, лишенной всякого выражения маской, затем приняло суровый вид, она чуть наморщила лоб, и Рори почти явственно послышалось: "Итак, если это все, что вы хотели узнать, возвращайтесь лучше на свое место". — А есть там на вокзале такси? — осведомился он. — У меня куча багажа. Она улыбнулась. Блеснули белки ее глаз, оттененные темными ресницами и смуглой кожей. — В Мусони нет никаких такси, — терпеливо объяснила она. — Там вообще нет машин, кроме "пикапа",который подают к поезду. Лицо ее вновь приняло суровое выражение, и она не проронила больше ни слова, склонила голову и углубилась в чтение. Рори не привык к тому, чтобы девушки так откровенно пренебрегали им, и сделал новый заход. — Джулиан Хаксли — отличный популяризатор, но порой его трудно читать, не так ли? Она быстро взглянула на него. — Его всегда трудно читать, но зато столько пищи для размышлений. — Обратите внимание на последнее эссе — об истолковании войны с биологической точки зрения.  По-моему,  оно называется "Война как биологический феномен". Даже не пытаясь этого скрыть, она с головы до пят смерила его внимательным ледяным взглядом. Рори стало не по себе. Потом она напрямик спросила: — Кто вы такой? — Конечно, я не такого ранга, как Джулиан Хаксли, — ответил он, — но я биолог. Родом с Барры, с Внешних Гебрид. Несколько лет плавал матросом, главным образом в Северной Атлантике, потом еще немножко подучился в Глазго, приехал в Торонтский университет и занимаюсь благословенной биологией. А теперь вот направляюсь к заливу Джемса, изучать канадских гусей по заданию федерального правительства. Меня зовут Рори Макдональд. Ну а вы кто? Ему показалось, что лицо ее неуловимо прояснилось и у самых уголков рта на мгновение сверкнули на бронзовой коже две обворожительные ямочки. Затем ее лицо вновь превратилось в холодную, бесстрастную маску. — Я никто. Хуже, чем никто, — ответила она. — Я учительница. Но кое-кто из ваших предпочел закрыть школу, чем оставить меня там. — Я знаю, — спокойно сказал Рори, — и мне жаль, что так случилось. — Знаете? — Я догадался. Вы Кэнайна Биверскин? — Да, это так. Я теперь знаменитость, вернее, пресловутая особа, разве нет? — У вас такой вид, что вы могли бы стать "мисс Канада" или "мисс Америка", — сказал он. — Я понимаю, вам больно и горько. Только, надеюсь, вы не считаете, что ваши неприятности типичны для отношения всех белых к индейцам? — Они куда типичней, чем вы, вероятно, полагаете. — Так что вы теперь собираетесь делать? — спросил он. — Возвращаюсь назад. Рори подождал, не выскажется ли она несколько определенней, но она молчала. — Возвращаетесь? Куда? И что вы будете делать? — Возвращаюсь домой, в Кэйп-Кри. А что буду делать, не знаю. Разве что снова стану добропорядочной кри. Может быть, устрою маленькую школу, буду учить ребят... Там у нас нет государственной школы, и мало кто учился хотя бы читать по-английски. Рори кивнул. — Я убежден, что вы много можете сделать для ваших людей, помочь им изменить и улучшить свою жизнь. Она испытующе взглянула на него. — Их жизнь нуждается в улучшениях... и немедленно, — сказала она, — если вы имеете в  виду такие вещи,  как питание и  медицинское обслуживание. Но если вы хотите сказать, что они должны перенять ваш образ жизни, то это приведет к страданиям и утратам. Это гордые люди, у них своя культура, свои традиции, столь же давние, как традиции вашего народа. И я не считаю, что они должны изменяться... Рори внимательно изучал ее. Теперь она начала раскрываться. Говорила она негромко, но быстро и порывисто. — Я сама сделала эту ошибку,  - продолжала она.  - Пробовала измениться, перейти на вашу сторону. Ну и что? Возвращаюсь назад. Ваши люди прогнали меня. — Разве вам не хочется возвращаться домой? Она неподвижно смотрела в окно, не отвечая ни слова. — Стало быть, не хотите, не так ли? — повторил он. — Да, не хочу, потому что я больше не гожусь для их жизни. Я ведь выросла в вашем мире, там прошла вся моя жизнь. А теперь меня выбросило на мель посреди этих двух миров, и я никогда не смогу понастоящему принадлежать ни тому, ни другому. Я ничто. С ними произойдет то же самое, если они попробуют измениться. Рори был очарован. Она по-прежнему, не отрываясь, смотрела в окно, и он видел только ее затылок с черными как смоль волосами. Он взглянул на захлопнутую книгу, лежавшую у нее на коленях. Его терзали тысячи вопросов, требуя ответа. — Где вы выросли? Как получилось, что девочка из семьи зверолова-кри с берегов залива Джемса сидит тут и читает, что пишет Джулиан Хаксли о евгенике и дарвинизме, и...? — Все это уже позади. Я постараюсь забыть об этом. Мне будет труднее забыть, если все время об этом болтать. В ее голосе уже не было прежней мягкости, он звучал сурово и жестко. — А вы не боитесь, что вам будет ужасно одиноко, когда вы останетесь в этих дебрях, отрезанная от всего мира, бок о бок с людьми, которые, вероятно, читают одни только комиксы? — Они не читают комиксов. Они не умеют читать. А я и так всю жизнь была одинока. Рори пожал плечами и улыбнулся. Она вновь посмотрела ему прямо в лицо, но не ответила на его улыбку. — Ну ладно, — сказал он. — Пойдемте подкрепимся немножко. Можно мне вас пригласить? — Нет, спасибо. Мне не хочется. — Знаете, время ленча давно прошло. Еще два часа назад. — Нет! Я не хочу! — она произнесла это громко, и в ее голосе прозвучала резкая, почти истерическая нотка. Глаза ее сузились и гневно сверкнули, потом она раскрыла книгу и вновь углубилась в чтение. Рори понял, что она считает разговор оконченным. — Очень сожалею... мисс Биверскин, — сказал он и не спеша поднялся. — Быть может, мы встретимся как-нибудь. Она быстро подняла голову, кивнула и сказала: — Может быть. Рори напрасно надеялся, что она улыбнется. Он пошел в буфет, взял стакан молока и сандвич с омлетом. Неужели в здешних краях такое уж прегрешение пригласить девушку на ленч? Она так разъярилась, будто он предложил чуть ли не переспать с ним в Мусони сразу по приезде. Он недоумевал, чем вызвана вся ее горечь. И еще он думал, встречал ли он когда-нибудь человека, о котором захотелось бы знать столько, сколько о ней. Раскачиваясь из стороны в сторону, поезд мчался теперь по плоской болотистой равнине, тянувшейся вдоль берега и незаметно спускавшейся к заливу Джемса. Отсюда начинались бескрайние топи, раскинувшиеся в северной части провинции Онтарио на сотни тысяч квадратных миль. Это и привело сюда Рори — огромная сеть здешних озер и поросших мхом болот служит  местом  гнездовья  для  несметных тысяч  канадских гусей. Скопляющаяся на поверхности влага очень медленно уходит в почву, и громадные участки так пропитались гнилой стоячей водой, что здесь не могут расти никакие деревья.  Там,  где попадалось хоть малейшее возвышение и почва была посуше, торчали хвойные деревья, но по всей остальной низине встречались лишь редкие островки чахлых лиственниц, рассеченные загогулинами хлюпающих сфагновых болот. День выдался теплый, но по мере того, как поезд катился все дальше на север, все заметнее становилось, что весна и зима еще боролись за власть над пробуждающейся землей.  На болотах едва начала пробиваться первая зелень.  Реки очистились ото льда, но на прудах и озерах, где не было течения, которое бы взломало его, серый, потрескавшийся лед упрямо противился лучам весеннего солнца. Проглотив сандвич, Рори вернулся на свое давнишнее место. Теперь не стоит спешить, но, когда они прибудут в Мусони, он снова отыщет Кэнайну Биверскин и предложит поднести ее вещи.