28 глава.Знакомство.

Слезы — в подушку. Никогда — в гостиной.Правило дебюта 28.

Лиди

Было принято решение — ужин в доме Ферроу. Официальное знакомство. Формальность, как говорила матушка, но с намёком на важность. Никто не был против. Разумеется. Кто же в здравом уме станет возражать против будущей семьи герцога?

Служанки носились вокруг меня, как пчёлы вокруг королевы, будто я уже выходила замуж, а не всего лишь ехала поужинать. Платье — белое, безупречно гладкое, с тонкой вышивкой на корсаже, словно мне предстояло венчание. Волосы — собраны в сложную причёску с жемчужными шпильками. Шея — открыта. Лицо — припудрено. Всё было прекрасно. Безупречно. Безжизненно.

Я посмотрела в зеркало.На меня смотрела девушка с натянутой улыбкой.Не невеста. Не возлюбленная. Не героиня романтической истории.Пленница.Пленница обстоятельств, вуалей, вышивки и отцовских амбиций.

«Ты должна быть сияющей», — шептала мне отражение, пока горничная поправляла мне локоны.

Я кивнула.Сияющей. Чтобы он увидел.Чтобы они все увидели.Чтобы никто не догадался, как сильно дрожат у меня пальцы.

Карета ждала у парадной лестницы. Тристан — у подножия, в синем камзоле, с выражением спокойной гордости на лице. Он подал мне руку. И я вложила свою — как полагается. Не дрожа.Сегодня я увижу Рафаэля. Впервые после...Нет. Не думай. Не сейчас.Пусть этот ужин пройдёт, как вечер в театре: с репликами, с поклонами, с аплодисментами. А за кулисами — хоть конец света.

— Волнуешься? — спросил Тристан, чуть наклонившись ко мне.

— Немного, — выдавила я, даже не пытаясь изобразить бодрость.

Карета мерно покачивалась, колесо скрипело на поворотах. Со мной рядом — Тристан, по другую сторону — Аннет, вся из себя искрящаяся и нетерпеливая. Она что-то щебетала, расспрашивая Тристана о традициях рода Ферроу, о его дядях, о том, как вел себя Рафаэль в детстве.

Я едва слушала. Ковыряла кутикулу на безымянном пальце — уже привычный жест, почти ритуальный. Кожа начала трескаться, и вот уже выступила кровь. Боль была лёгкой. Почти утешительной. По крайней мере, она была реальной.

Вдруг — тёплая ладонь легла поверх моей.Маркус.

Я подняла взгляд. Он смотрел на меня с той самой старшей-братской серьёзностью, которой пользовался в детстве, когда кто-то на меня накричал, и я пряталась за его спину.

— Всё пройдёт хорошо, — сказал он негромко.— Надеюсь, — прошептала я.

Но ведь это ложь, правда? Не пройдёт.Рафаэль будет там. И я — тоже. Только уже не рядом с ним. А напротив.Как чужая.Как невеста его брата.

Карета замедлилась. За окном показались огни особняка Ферроу. Витражи в окнах горели мягким янтарным светом, словно внутри происходил приём королевской семьи.Сердце предательски сжалось.

— Мы приехали, — тихо сказал Тристан.Он подал мне руку.А внутри — мне хотелось остаться здесь. В темноте. Среди теней.

Но я вложила руку в его ладонь.Потому что спектакль начался. А я — главная актриса сегодняшнего вечера.

Всем дружным семейством мы вышли из карет. Теплый вечерний воздух обволакивал, как мягкий плед, но внутри было зябко. Лето — странная пора. Всё цветёт, а у тебя внутри — вянет.

Я взглянула на высокий порог особняка Ферроу.Тот самый.Как долго я стояла на нём тогда, под утренним светом, с глупой надеждой на губах.— Позовите его... прошу...Но мне ответили, что он уехал.Просто уехал. Не простившись.

Сердце кольнуло, но я не подала виду.

Дверь распахнулась, и нас встретил дворецкий — сдержанный, седовласый, в белых перчатках. Он чуть склонился, приветствуя нас, и широким жестом пригласил внутрь.

Дом был наполнен мягким светом, ароматами липы, дерева и дорогого табака. Мебель сдержанная, добротная. Богатство здесь не бросалось в глаза — оно просто было, как воздух.

У лестницы нас уже ждала она.Матушка Тристана.Гретта Ферроу.

Она показалась мне хрупкой, почти прозрачной. Светлые волосы были аккуратно уложены, но тусклые, тонкие. Голубые глаза, в которых читалась усталость и вечная, несказанная грусть. Да, Тристан был её отражением — та же линия подбородка, те же глаза, но живые. А Рафаэль... значит, весь пошёл в отца. Чуть темнее, чуть резче, чуть опаснее.

Он стоял чуть поодаль, на шаг правее от неё.Ровно.Собрано.Безупречно.

Между нами было всего несколько метров — и целая жизнь.Я не смотрела на него. Не могла. Взгляд только скользнул по лацкану его чёрного камзола.Я сделала глубокий реверанс. Как учили.

— Миледи, — произнесла я, склонив голову. — Благодарю за приглашение. Это честь — быть в вашем доме.

Мои пальцы дрожали.И пусть никто не заметил этого, я знала — Рафаэль заметил.

— Добро пожаловать, дитя, — ответила леди Гретта слабо, но тепло. — Тристан много о тебе рассказывал. Надеюсь, ты простишь, если я не стану устраивать ужин при свете множества свечей — в последнее время мне легче переносить сумерки.

— Конечно, — прошептала я.

Её голос был усталым, как ветер на закате.Рафаэль не проронил ни слова.И всё же я чувствовала на себе его взгляд. Жёгущий, немой.

Я выпрямилась. Наши глаза встретились.На короткий миг.И этого оказалось достаточно, чтобы всё внутри затрещало.Так не смотрят на чужих.

После коротких приветствий нас пригласили в столовую. Служанка распахнула резную дверь, и я на миг задержалась на пороге, оглядывая зал.

Он был великолепен.

Высокие своды, лепнина в виде лавровых гирлянд, два больших окна, затянутые лёгкими шторами. Комната тонула в мягком янтарном свете. На длинном столе, застланном вышитой скатертью цвета топлёного молока, горели позолоченные канделябры, и в их отблеске тонкий фарфор играл оттенками перламутра. Всё здесь дышало сдержанным, тёплым уютом, будто сама тишина была частью убранства.

Места за столом были уже расставлены. Всё по чину.

По правую руку от главы дома — герцога Рафаэля Ферроу, — посадили мою матушку. Это было проявлением уважения к нашему семейству: мать невесты, как хранительница чести дома, имела своё место. По левую руку от Рафаэля разместили леди Гретту — его мать. Это было традиционно.

По этикету я, как невеста младшего брата герцога, должна была сидеть рядом с женихом. Потому я оказалась по правую руку от Тристана, через место от Рафаэля. Между мной и герцогом сидел Маркус — мой брат.Напротив меня — Аннет, сияющая от волнения, словно всё происходящее касалось её куда больше, чем меня.Мой отец занял место напротив Рафаэля, у другого торца стола, как глава нашей семьи. Это была тонкая дипломатия — противопоставить двух мужчин, от чьего слова зависело многое.

— Надеюсь, вам по вкусу наша летняя кухня, — сказала леди Гретта, голосом чуть дрожащим, но ласковым. — Я сама выбирала блюда. Простите, если что покажется слишком... скромным.

— У вас чудесный дом, миледи, — ответила моя мать. — Очень тёплый. Видно, в нём живут с любовью.

Мне захотелось встать и выйти.Рафаэль сидел молча. Не ел.Я чувствовала его присутствие так остро, словно он касался кончиками пальцев моей спины.Иногда взгляд его скользил в мою сторону, и я делала вид, что ничего не замечаю. Подносила ложку к губам. Отвечала на вопросы. Улыбалась. Всё как положено. Как будто внутри ничего не горело.

— Моя сестра ждала этой встречи, — вдруг сказала Аннет.— Аннет, — резко оборвал её Маркус.

— Нет, правда. Она не говорила, но я же вижу. Всё-таки быть за одним столом с герцогом Ферроу...Она мечтательно вздохнула, не замечая, как я напряглась.

Рафаэль, наконец, заговорил. Его голос был спокойным, чуть усталым.

— Прошу, не возводите меня в ранг легенды. Я обычный человек. Иногда даже слишком.

Тристан сдержанно усмехнулся, глядя в свою тарелку.

— Вот уж нет, брат, ты всегда любил драматизировать. А между тем, Лидианна — настоящая героиня в нашем доме. Матушка, ты должна знать: если бы не она, я бы так и остался одиноким и ворчливым.

Все рассмеялись.И только Рафаэль не улыбнулся.Он смотрел на меня.Долго. Спокойно. Печально.Я отвела глаза. Ложка в руке дрожала. Аппетита не было.Совсем.

Вот продолжение сцены — сдержанное, в духе XIX века, с лёгким напряжением и тонкими нюансами диалогов:

Я перестала морить себя голодом, но странные тянущие боли в животе всё ещё не отпускали. Они не были невыносимыми, скорее — тревожными, как отдалённый звон колокола, зовущий к вниманию. Следовало бы обратиться к лекарю, но я... не хотела привлекать лишнего внимания. Пока.

Разговоры за столом шли неспешно, как и полагается доброму обществу. Слова текли будто через сито — без лишней суеты, отмеренные, продуманные, словно каждый держал в уме вес сказанного.

— А скажи, дитя, — обратилась ко мне матушка Тристана, сложив изящно пальцы поверх салфетки, — чем ты увлекаешься в свободное время? Или тебе не оставляют времени твои обязанности?

Я улыбнулась — вежливо, как учили.

— Мне всегда были по душе книги, миледи. Особенно романы — иногда лёгкие, иногда душераздирающие. А ещё я люблю лошадей. Они... честные.

— О, тогда вы с Тристаном будете идеальной парой, — с одобрением кивнула она. — Он в детстве всё своё состояние бы проиграл на скачках, если бы его не останавливали.

— Я и сейчас сдерживаюсь с трудом, — усмехнулся Тристан, коснувшись моей руки на мгновение. — Но боюсь, моя невеста куда рассудительнее меня.

— Это хорошо, — проговорил отец, чуть прищурившись. — Рассудительность в браке важнее страсти.

Эта фраза, произнесённая мимоходом, словно игла, уколола тонкую кожу — незаметно, но остро. Я не подала виду, продолжая улыбаться. И всё же краем глаза уловила, как напрягся Рафаэль. Он, как и прежде, не участвовал в беседе — сидел, слушал, будто выжидая.

Моя матушка что-то рассказывала леди Гретте о садовниках, Аннет что-то тихо шептала Маркусу, но всё это стало вдруг блеклым. Отдалённым. Словно сцена театра, где я больше не актриса, а только зритель.

Рафаэль поднял взгляд. Я почувствовала это всем телом.

Его глаза —темные,как ночь — поймали мои. Он не отвёл. И я не отвела.Он знал.Что-то.Чувствовал.

Я отвела взгляд первой. Поднесла бокал к губам, отпила глоток вина и сразу пожалела. Боль снова отозвалась в животе — чуть резче, чем прежде.

«Пожалуйста, не сейчас», — подумала я.

— Всё в порядке? — негромко спросил Тристан, наклонившись ближе.

Я кивнула.

— Просто вино крепче, чем я ожидала.

Он мягко улыбнулся, ободряюще, я тоже исказила лицо в подобии улыбки, но думаю, вышло не очень хорошо.

— Вы только представьте, — с улыбкой проговорила матушка, — какие чудесные детки у вас с Тристаном будут. Такие глазки, как у Лидианны, и улыбка Тристана... Ах, это будет настоящая прелесть!

Несколько гостей одобрительно кивнули, кто-то рассмеялся. Даже Аннет захлопала в ладоши.

Но в зале повисла странная, тягучая тишина.

Я почувствовала, как напрягся воздух. Словно в нём что-то изменилось — неуловимо, но заметно.

Рафаэль поднялся из-за стола. Медленно. Плавно. Но слишком резко для сдержанного хода ужина.

Все взгляды обернулись к нему.Он не смотрел на меня.

— Распоряжусь подать ещё вина, — произнёс он спокойно, но голос его был холоден. И, как ни старался он сохранять лицо, в глазах читалась сталь.Он сдержанно кивнул и вышел из столовой.

Стук его шагов по мраморному полу заглушил чей-то неуместный смешок.

Я сжала салфетку в руке. Резкая, почти пронзающая боль отозвалась в животе. Что-то было не так. Совсем не так. Ткань под пальцами смялась, как и мои мысли.

Я отодвинула стул. Он скрипнул слишком громко.

— Простите... — прошептала я, поднимаясь. Рука сама легла на живот.

— Всё в порядке? — обеспокоенно поднялся Тристан.

— Мне нужно в дамскую комнату, — выдавила я, не поднимая глаз. Голос дрогнул.

Я поспешила выйти, стараясь держаться уверенно, но с каждым шагом боль нарастала, будто волна подступающего шторма. И сердце... сердце бешено стучало. То ли от страха, то ли от чего-то иного.

Позади меня снова повисла тишина.

Я перехватила проходившую мимо горничную, пальцы дрожали.

— Простите... где здесь дамская комната?

— В самом конце коридора, госпожа, — с уважительным поклоном указала она на дверь с позолоченной ручкой.

— Благодарю, — прошептала я и направилась в ту сторону.

Но не успела сделать и нескольких шагов, как резкая боль словно полоснула изнутри. Я согнулась, не удержавшись, прижалась плечом к прохладной стене, стараясь сохранить хотя бы видимость достоинства.

— Госпожа, с вами всё хорошо?

Голос горничной дрогнул. Я чувствовала, как ее тревога нарастает, но с трудом выдавила:

— Да... Да, просто... головокружение.

— Что здесь происходит? — раздался низкий, властный голос за моей спиной.

Я обернулась. Рафаэль. Он стоял чуть поодаль, в полутени коридора, будто появился из ниоткуда. Его взгляд скользнул с меня на девушку.

— Госпоже стало дурно, милорд, — испуганно прошептала та.

Рафаэль не медлил.

— Приведи лекаря. Сейчас же, — скомандовал он. И, не дожидаясь её ухода, подошёл ко мне.

Я попыталась выпрямиться, но он уже осторожно подхватил меня на руки.

— Всё хорошо, — сказал тихо, почти ласково, но во взгляде его бушевала тревога, столь несвойственная ему. — Ты слишком бледна.

Я не возражала. Не сопротивлялась. Только зажмурилась и прижалась щекой к лацкану его тёмного камзола. Он пах ветром, кожей и чем-то далёким, родным.Рафаэль отнёс меня в гостиную. Комната была полутёмной и тихой. Он осторожно опустил меня на софу, прикрыл пледом и присел рядом.

— Что с тобой? — спросил он тихо. — Лидианна...

Я не знала, что сказать. В горле стоял ком. Живот всё ещё ныл, но в груди болело больше. От близости. От слов, которых не скажешь. От того, как он смотрел — и как я боялась в это поверить.

— Всё пройдёт, — прошептала я. — Уже лучше.

Он не ответил, но остался рядом.В комнату вошёл мужчина преклонных лет — высокий, с лёгкой сутулостью, в сером сюртуке, с серебристыми бакенбардами и внимательным, цепким взглядом.

— Добрый вечер, леди Розеторн, — вежливо поклонился он. — Скажите, где болит?

Я мельком взглянула на Рафаэля. Он стоял у камина, нахмурившись, напряжённый, словно всё происходящее касалось и его тела, и его мыслей.

— Можете выйти, герцог, — произнёс доктор, не оборачиваясь.

— Разумеется. Я сообщу остальным, — кратко ответил Рафаэль, поклонился мне чуть ниже, чем требовал этикет, и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

— Так где именно ощущаете боль? — повторил врач, подходя ближе.

— Внизу живота... будто режет, — прошептала я, стараясь не морщиться от неприятного ощущения.

Он осторожно прощупал живот, задержавшись на нижней части. Я была благодарна случаю, что надела лёгкое платье и оставила корсет в покоях. Взгляд врача стал серьёзнее, черты лица — собраннее. Он молча подошёл к кожаному портфелю, извлёк тонкий блокнот, карандаш, записал что-то.

— Кровь давно была? — спросил он, не отрывая взгляда от бумаги.

— Месяца два назад. Хотя... у меня и раньше бывали перерывы. Иногда по три-четыре месяца. Я думала, так у всех.

Он поднял на меня глаза.

— Нет, сударыня, так бывает не у всех. — Он приблизился и, понизив голос, добавил: — Позвольте спросить... вы ели сегодня?

— Немного. — Я отвела взгляд. — Не хотелось. Часто не хочется.

— А до сегодняшнего дня? Последние недели?

Я помолчала, понимая, куда ведёт его расспрос. Он не стал ждать ответа — посмотрел на мои руки, провёл пальцами по запястью.

— Кожа тонка, ногти ломки, пульс вялый, давление понижено... Губы сухие. Это явные признаки общего истощения. Позвольте?

Он достал небольшое зеркальце с изящной ручкой, оттянул мне нижнее веко, потом — верхнее. Помолчал, глядя на меня задумчиво.

— Признаюсь, миледи, я встревожен. Ваше тело уже давно подаёт сигналы бедствия. Вы морили себя голодом — вероятно, сознательно. Такой образ жизни приводит к глубоким внутренним нарушениям. То, что вы испытываете сейчас, — это не случайная боль. Это тревожный зов организма, который вы долго заставляли молчать.

Он снова сделал запись, закрыл блокнот и произнёс с мягкой строгостью:

— Простите за прямоту, но если вы и впредь станете так обращаться с собственным телом, зачатие может стать невозможным. А если оно всё же произойдёт — вынашивание будет сопряжено с большим риском и для вас, и для дитя.

Моё сердце дрогнуло. Слова врача прозвучали громче, чем могли бы крики. Я опустила взгляд, губы мои вновь пересохли, дыхание стало поверхностным.

— Это можно... исправить? — одними губами вымолвила я.

— С трудом, но да. Нужно восстановить вес, спать, питаться правильно, отказаться от трав, подавляющих аппетит. Никаких волнений. Никаких резких диет. Я оставлю вам укрепляющий настой и список дозволенных продуктов. Но главное — забота. Не внешняя, а внутренняя. Только так возможно восстановить тело... и надежду.

Он прижал блокнот к груди и посмотрел на меня поверх очков.

— Сообщить ли герцогу о вашем состоянии — решать вам. Я храню врачебную тайну, если вы так пожелаете.

— Благодарю вас... — прошептала я.

Он низко поклонился и направился к двери, но прежде чем выйти, обернулся:

— Вам нужен покой, леди Розеторн. И кто-то рядом, кто не позволит вам снова забыть, что вы — живое существо, а не безукоризненная картина.

Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.Дверь в гостиную распахнулась, и Рафаэль вошёл — быстрым, чуть резким шагом, не дожидаясь, пока его кто-то пригласит. Лицо его было встревожено, губы сжаты в тонкую линию, тень тревоги скользила в глазах.

— Что с тобой? — спросил он, сдержанно, но голос его дрогнул.

— Не ваше дело, герцог, — отозвалась я, не поднимая взгляда с ковра, в который вонзила ногти так, что они побелели.

— Моё, — ответил он тихо, почти глухо.

Я подняла на него глаза. И меня прорвало.

— Вы уверены в этом? — выдохнула я. — Исчезли из моей жизни как прошедший ураган... разметали всё... и не оставили после себя ничего. Ни письма. Ни объяснений. Ни... слова. Неужели нельзя было хотя бы спросить — как я? Хотя бы поинтересоваться... выжила ли?

Он шагнул ближе, протянул руку, хотел коснуться моей ладони, но я отдёрнулась, словно от ожога.

— Я писал вам письмо, — сказал он, и голос его стал чуть глуше. — Слова были не те... Но поверьте, со мной вам было бы только хуже.

Я рассмеялась — горько, хрипло, по-женски надломленно.

— Да куда уж хуже?! — выкрикнула я. — Я... я даже родить, наверное, не смогу...

Слова эти вырвались будто не из уст — изнутри, из самой глубины боли, что я так долго носила. По щекам потекли слёзы — не сдержанные, беззвучные, но обжигающие.

Рафаэль замер. Он смотрел на меня, будто впервые видел. Никаких слов, только тишина, в которой звенела правда.

Я отвела взгляд — за его плечом, у входа, стоял Тристан. Его лицо было напряжено, но в глазах читалась не ревность, не злость — а понимание. Чуть позади — наши матери. Моя — в растерянности, матушка Ферроу — хрупкая, но с каким-то твёрдым достоинством. Она взяла мою маму за руку.

Они переглянулись — и, не говоря ни слова, отошли в сторону, оставив нас троих. Закрыв за собой дверь, как оставляют тех, кому нужно высказаться... наконец.Тишина между нами стала почти осязаемой. Тристан медленно подошёл и сел рядом, не касаясь, но близко. Рафаэль остался стоять. Его пальцы подрагивали, будто он всё ещё не решался подойти ближе.

— Вы правда не знали? — прошептала я, — или просто не хотели знать, как всё это для меня было?

Рафаэль выдохнул. И впервые — по-настоящему — посмотрел на меня не как на обиду прошлого, а как на живого, раненого человека, которого он когда-то... покинул.

Я повернула голову к Тристану. Слова вырвались сами, как будто ждали этого часа.

— Ты разве не замечал, что я почти не притрагивалась к еде? — голос дрожал, но я не позволяла себе расплакаться снова. — Не видел мою зажатость? Эти вечные попытки казаться идеальной, прятать комплексы под улыбкой?

Он молчал. Потом опустил глаза. Сложил руки на коленях. И тихо, почти незаметно для всех, прикрыл лицо ладонями.

Рафаэль провёл рукой по волосам, как делал это всегда, когда не знал, что сказать. Линия его плеч напряглась, будто он хотел вмешаться — но промолчал. В этот момент Тристан поднял взгляд. Глаза у него были покрасневшие.

— Ничего, — выдохнул он. — Мы справимся. Даже если... даже если не получится. Мы всё равно справимся. В крайнем случае, мы... мы сможем взять ребёнка из приюта.

Он протянул ко мне руку. Теплую, дрожащую. Я позволила себе на мгновение положить свою ладонь в его — будто проверяя, не исчезнет ли она. Потом перевела взгляд на Рафаэля.

— Ты говорил... что написал мне письмо.

Рафаэль кивнул. Глухо.

— Я написал его... перед самым отъездом. Долго не решался. Там... было многое.

— До меня ничего не дошло, — перебила я, не давая себе уйти в эмоции.

— Там я... — он замялся, а потом просто выдохнул: — В том письме я признавал, что люблю вас. Но понимал, что не смогу защитить. Не тогда. Не с тем, что творилось вокруг меня. Я подумал, что если исчезну, вам будет легче...

Я долго смотрела на него. Как на кого-то далёкого и близкого одновременно. Как на боль, к которой привык, но с которой не научился жить.

— Уже не важно, — прошептала я. — Время не вернуть.

Тишина была густой, как мед. Мы сидели — втроём, каждый со своей виной. Со своей болью.

Может, время и не вернуть. Но его можно прожить снова. Иначе.