26 глава. Раскрытые карты.

Слишком живой интерес к искусству мужчин — предвестник скандала. Правило дебюта 26.

Маркус отпрянул, точно я обожгла его. Маркиза схватилась за корсаж, в котором, кажется, с трудом находила дыхание. Она попыталась выпрямиться, вернуть себе вид благовоспитанной дамы. Но тщетно — лицо её было озарено не добродетелью, а... чем-то иным. Глубоко постыдным.

— Лиди... это не то, что ты... — начал Маркус, но я лишь смотрела на него. Сколько раз в жизни женщины слышали эти слова?

— Ты ведь знал, что я ей доверяю, — голос мой был почти шёпотом, и всё же в нём звенела непреклонность. — Она была для меня примером. Почти... наставницей. А ты знал. И всё равно...

— Это чувство... — попыталась было вставить Елена, её голос был напыщен жалостью к себе.

— Чувство? — переспросила я. В груди медленно разрастался ледяной покой. — Вы нашли время для чувств в тот самый миг, когда я, не зная, куда себя деть, принимала поздравления от полусотни незнакомых дам?

Они оба молчали. Ни один не выдержал взгляда. И в том молчании была их вина.

— Поздравляю, — произнесла я, медленно отступая к двери. — Надеюсь, вы счастливы. Надеюсь, это стоило предательства.

Я закрыла за собой дверь с той же тихой решимостью, с какой сжимают веер перед пощёчиной.Лишь отойдя на два поворота, позволила себе остановиться. Спина прильнула к прохладной стене, взгляд поднялся к потолку. И только тогда я ощутила — вновь и вновь — знакомый тянущий ком в груди. Как и после Рафаэля. Как и теперь. Сначала он, теперь они.Есть ли кто-нибудь, кто не предаст?

Фрея... мне срочно была нужна Фрея. Или хотя бы Тристан. Хоть кто-нибудь, в чьих словах не будет лжи.Но вместо этого я осталась одна.Как всегда.

Я прекрасно понимала: ни брат, ни маркиза, ни кто бы то ни было не обязаны быть рядом со мной каждое мгновение. Люди вольны делать свой выбор. Но, Господи, Елена — замужняя женщина, а Маркус — мой брат... и этот роман, если его так можно назвать, — не что иное, как безрассудство, способное разрушить репутацию всей нашей семьи.Если отец узнает...Я даже представить боюсь. Его сердце и без того не столь крепко, как прежде. Его хватит удар.

— Я искала тебя, — произнёс голос, от которого у меня всё внутри сжалось.Он был тих, почти ласков, но с той ноткой притворства, которую я знала до последнего дрожащего звука.

Я отпрянула от стены.Передо мной стояла Фелисити.

— Для чего же вы соизволили меня искать, Ваше Высочество? — произнесла я, изогнув бровь и позволив ядовитой насмешке скользнуть в голосе. — О, простите... теперь уже принцесса.

С её лица мгновенно исчезли все жеманные улыбки. Глаза застыли — холодные, как лезвие ножа.

— Я теперь жена Лео. — Она выговорила это, как победный титул. — И я вижу, как он смотрит на тебя.Пауза.— Я рада, что Тристан наконец сделал тебе предложение. Жаль, конечно... что Рафаэль от тебя сбежал.

Я сжала в ладони веер, так крепко, что пластина треснула.Ещё одно слово, подумала я, и мне будет всё равно на приличия, на титулы, на отцовское имя.

Фелисити, будто ощутив это, провела рукой по животу. Ах да... ребёнок.Живот уже чуть заметен — хоть прошло всего немного больше месяца, она так старалась, чтобы все увидели.

Я шагнула ближе. Вплотную. Так, чтобы чувствовать её дыхание.

— Мне жаль твоего ребёнка, — прошептала я с убийственной нежностью. — Ведь от монстра может вырасти лишь... монстр, не так ли?

По моей щеке вдруг звонко хлестнула пощечина.Боль вспыхнула, но я даже не моргнула.

Я рассмеялась.Громко. Холодно.Как злодейка на последнем акте театральной трагедии.

Фелисити отступила на шаг. Её глаза распахнулись — страх в них затмил прежнюю надменность.

Я посмотрела прямо в её душу.— Я повторю вновь, — прошептала я, почти ласково, — мне безумно тебя жаль.

Я развернулась и, не оглядываясь, пошла прочь.По спине пробегал холодок, но на губах осталась тень улыбки.Не злорадной — горькой.Гордой.

Похоже, меня никто и не искал.Ни одна мать семейства не заметила исчезновения той, кто сегодня получила предложение руки и сердца. Забавно. Даже унизительно.

Я устроилась в одной из маленьких гостиных, что примыкали к западному крылу. Полумрак. Свечи давно потухли. Я вытянула ноги, позволив платью бесцеремонно сбиться к щиколоткам, и уставилась в потолок, где разрисованные кессоны взирали на меня с безучастной грацией.

Домой никто не собирался.Пиры, танцы, сплетни — всё длилось бесконечно.Я завидовала Аннет, той милой наивной девочке, чей выход в свет перенесли на целый год.Она так мечтала об этом, грезила...А я — уже хочу обратно в тишину.

— Лиди? Ты здесь? — тихий, будто свеча в утреннем полумраке, голос.Я опустила голову. На пороге стоял Тристан, светлый, ясный, будто не запятнанный ничем, что полнило этот вечер.

— Да, — отозвалась я и, не поднимаясь, добавила: — Закрой дверь.

Он замер.— Это... против правил.

— Ты сделал мне предложение, Тристан. Какие, к чёрту, правила?

Он повиновался, аккуратно притворив створку, будто боялся потревожить воздух.Я похлопала ладонью по дивану рядом. Он сел.

— Почему ты прячешься здесь одна?

Я не ответила. Мне не хотелось открывать душу, тем более тому, кто, возможно, вовсе и не знал, что у меня она есть.

Я смотрела в его светлые глаза. Искала...Искала в нём Маркуса. Или отца. Или хоть тень мужчины, способного заглянуть за шелк и манеры.Но — тщетно.

— Скажи лучше ты, — заговорила я наконец, — почему ты меня полюбил?

— Ты... интересная. Красивая. Приличная девушка.

Я вскинула бровь.Вот и всё?Интересная. Красивая. Приличная.Боже, это звучало как описание лошади на балконной выставке.

Я улыбнулась — не от удовольствия, а скорее от... усталости.

— Приличная? — повторила я и, прежде чем он успел отреагировать, подмяла подол платья и легко села на него верхом, обхватив колени вокруг его бедер.

Он даже не шелохнулся. Только его глаза резко расширились.

— Ты уверен, что влюблён именно в меня, Тристан? — прошептала я, склонившись к его лицу. — Или в мою оболочку, как ты выразился бы в поэтическом письме?

Он молчал.Это молчание было громче слов.

Я сжала его лицо в ладонях.Улыбнулась — на грани дерзости и тоски.И поцеловала его.Не как невеста своего избранника.Как женщина, которая хочет знать правду.

Я зажмурила глаза, будто желая обмануть собственные ощущения.На секунду — всего на одну жалкую секунду — я позволила себе поверить, что могу разлюбить Рафаэля. Что могу впустить кого-то другого. Что могу разрешить себе быть счастливой, не оглядываясь на того, кто исчез, будто сон.

Но стоило нашим губам соприкоснуться, как иллюзия рассыпалась в прах.Рот приоткрылся, его дыхание смешалось с моим, и в тот миг я окончательно утратила последнюю надежду.

Это не он.Не Рафаэль.

Я вспомнила его губы — жесткие, требовательные, нетерпеливые, как огонь, который обжигает даже взглядом.А эти... были мягкими. Нежными. Тристан был ласков, как весенний ветерок.Но небо знает — мне нужен был шторм.

Я отпрянула, как от прохладной воды в час разогретого гнева.Он смотрел на меня, сбитый с толку. Возможно, задетый.Но не сломленный.Он никогда не любил меня так, как Рафаэль, и я не могла заставить себя солгать.

— У тебя есть хоть какая-то крупица, схожая с ним? — спросила я, не глядя в его глаза.

Он замер.— С кем?

Я горько усмехнулась.— Не важно.

Я опустила взгляд, надела туфли. Они были новыми, жали, как и весь этот вечер.

— Ты куда? — спросил он тихо.

Я выпрямилась, собрав платье пальцами, и бросила коротко:

— Домой.

И вышла, оставив за спиной ту самую нежность, в которой не было любви.И Тристана — милого, достойного — но не его.Никогда не его.

Я подошла к матушке, приложив ладонь к виску.

— У меня болит голова, — прошептала я, не глядя ей в глаза.

Она, как всегда, поняла с полуслова.— Ни слова больше. Мы едем домой, — сказала она твёрдо, заботливо, и тут же приказала подать карету.

Я не попрощалась. Ни с кем.Пусть считают меня невоспитанной, грубой, капризной —мне было всё равно.Пусть и правда подумают, что я просто заболела, — ведь в каком-то смысле это было правдой.

Брат уже сидел в карете.Он встревоженно взглянул на меня, как будто хотел что-то сказать...Но я отвернулась к окну, к каплям дождя, что начали торопливо биться в стекло.Не сейчас, Маркус.Не сейчас.И, может быть... никогда, когда мне по-настоящему плохо.

Я чувствовала, как напряжение сгустилось в тишине между нами, как невидимая занавесь. Он не проронил ни слова, и я была ему за это благодарна.Снаружи дождь стал сильнее, будто небо пыталось смыть с мира всё, что было сказано, сделано, или не случилось вовсе.Я прижала лоб к холодному стеклу.

Сколько ещё я смогу дышать, не разрушаясь?

Сон был беспокойным.

Я стояла одна в лесу, кутаясь в тонкую ткань сорочки — было холодно, сыро, по веткам скользил туман. Где-то вдалеке пела птица... слишком одиноко, слишком странно.Внезапно послышались шаги. Чёткие, уверенные.

— Кто здесь? — голос дрогнул, неузнаваемо слабый.

— Это я.

Я знала его голос. Боже, как долго я не слышала его — целую вечность, хотя на деле... месяц? Или чуть больше?Я резко обернулась.

Рафаэль.Он стоял совсем рядом.Темные волосы падали на лоб, глаза — чёрные, как шторм в ночи. Такие же, как в тот вечер, когда он целовал меня так, будто мир рушился.Я не помнила, как оказалась рядом, но била его кулаками в грудь.

— Почему ты меня бросил?! Почему?! — шептала, кричала, задыхалась. — Ты знал, что я заболела! Почему ты даже не спросил, как я?!

Он не двигался. Только смотрел.

— Тристан сделал мне предложение, — голос стал резким, сдавленным. — Я выйду за него. Слышишь? Я стану твоей невесткой, но не невестой. Иронично, правда?

Слёзы текли по щекам. Руки дрожали.

— НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! — закричала я в лицо ему.

Он и тогда не шелохнулся.Молчал.

А я —проснулась.От собственного крика.Комната была тёмной, пропитанной липким жаром, словно я горела изнутри.Сорочка прилипла к телу, волосы влажные, подушка — мокрая.

Я села, дрожа, обхватив себя руками.Окно было приоткрыто, и оттуда тянуло ветром. Где-то далеко в саду пели сверчки.Ты мне даже не снился всё это время. А теперь пришёл. Зачем? Чтобы снова исчезнуть?Я уронила лицо в ладони.

— Я ненавижу тебя... — прошептала уже в темноту, небу, тени на стене.

Но сердце —сердце билось так, будто всё ещё помнило его прикосновения.

Я включила светильник — тёплый, жёлтый, он будто выхватил меня из чёрной пасти сна. Простыня соскользнула на пол, а я, не надевая халат, в одной лишь ночной сорочке, вышла в коридор.Мне было жарко. Горло саднило, хотелось пить — почти до боли.

Ступая босыми ногами по холодному полу, я спустилась на первый этаж. Дом спал. Всё было тихо, лишь часы отмеряли секунды — гулко, точно удары сердца.Когда я приблизилась к столовой, свет из-под двери скользнул по полу.

— Горничные? — прошептала я себе. — Или...

Я толкнула дверь и замерла.У стола, полубоком ко мне, стоял Маркус. В одной руке у него был стакан, в другой — бутылка, уже наполовину пустая.

Он поднял взгляд.

— Не спится? — спокойно спросил он.

Я облокотилась о дверной косяк, не переступая порог.

— Кошмары, — ответила я устало.

— Какие?

— Вы с Еленой, — я встретилась с ним взглядом. — Прямо классика плохого сна, брат. Тебя прижали к комоду.

Он криво усмехнулся, будто устал от попыток оправдаться.

— Лиди, хватит язвить. Ты должна меня выслушать.

Я подняла бровь, медленно вошла в комнату, оглядела его с головы до ног. На нем была белая рубашка, расстёгнутая у горла, волосы растрёпаны.

— Прямо сейчас? — я посмотрела на часы на стене. — В три часа ночи?

Он не отвёл взгляда.

— Да.

Я подошла к графину с водой, наполнила себе бокал. Сделала глоток. Долго. Медленно. Время будто остановилось.Поставив стакан, я обернулась.

— Говори. У тебя три минуты. После — я возвращаюсь к своим кошмарам.

Он опустил глаза, затем медленно подошёл к окну и отодвинул тяжёлую портьеру, словно нуждался в глотке ночного воздуха, прежде чем заговорить.

— Всё началось осенью. На балу у лорда Брейкстоуна, — произнёс он негромко. — Она стояла одна у книжной полки, рассматривала старинное издание Овидия и, кажется, искренне радовалась, что нашла его среди хрустальных бокалов и бессмысленных разговоров. Я, признаться, просто подошёл, чтобы завести лёгкий диалог. Но... её глаза. Господи, Лиди, у неё глаза женщины, которая давно разучилась надеяться, но всё ещё умеет чувствовать.

Он замолчал, сделав глоток из бокала, но на этот раз — почти с отчаянием. Я не перебивала.

— Она была осторожна. Невероятно. Сначала избегала меня. Избегала сама себя. Я видел, как она сдерживалась. Как пыталась быть хорошей женой. Но однажды — сломалась. Это было не в страсти. Это было в тишине. Мы стояли в саду — ничего не происходило. Просто рядом. И всё стало очевидно.

Он повернулся ко мне:

— Лиди, это не интрижка. Это не безумие. Это... черт побери, то, что я чувствую впервые в жизни. Я не жертва. Я виноват. Но прошу — не вини её. Только меня.

Я выпрямилась, отставив стакан. Медленно подошла к нему.

— Я верю в ваши чувства. И верю в неё, — сказала я твёрдо. — Маркиза Романова не стала бы рисковать всем — репутацией, браком, будущим — из-за прихоти. Это слишком умная женщина. Она не просто увлечена. Она любит.

Он кивнул, глаза у него потемнели от эмоций.

— Да. Любит. И я её.

Я задержала взгляд на нём, вздохнула:

— Тогда мой вам совет... если вы хотите жить честно и с чистой кармой — пусть она разведётся. Иначе это будет вечное бегство. А не любовь.

Он кивнул, глядя мне прямо в лицо.

— В планах.

Повисло молчание. В комнате послышался только лёгкий скрип напольных досок — дом, как и моя душа, скрипел под тяжестью тайн.Маркус не смотрел на меня, будто собирался с мыслями. Но, наконец, выдохнул:

— Ты любишь его?— Кого? — спросила я, хотя внутри уже знала, к кому он ведёт.— Тристана.

Я отвела взгляд, проводя пальцем по краю фарфорового бокала.

— Любовь — это... странное понятие. Она может прийти во время брака. А может — никогда. Она не всегда приходит по приглашению.— Значит, не любишь, — твёрдо сказал он. — А Рафаэля?

Я резко подняла голову.

— Чего это ты о нём вспомнил?— Ты не ответила, — бросил он, пристально вглядываясь в моё лицо.

Я чуть помедлила, затем процедила, сжав губы:

— Он бросил меня. Даже письма не написал. Даже не поинтересовался, как я. Как можно любить такого человека?

Лицо Маркуса помрачнело. Черты его стали резче, будто в нём что-то надломилось. Он сжал кулаки, так что побелели костяшки, и отвернулся к окну.Я нахмурилась, не понимая, что вызвало такую бурю в нём.

— Что за реакция, брат?

Он стоял, глядя сквозь занавески в чёрную ночь.

— Иди спать, Лиди, — сказал он глухо, не оборачиваясь.