В горе и в радости

***

«Сердце знает горе души своей,и в радость его не вмешается чужой.Дом беззаконных разорится,а жилище праведных процветет.Есть пути, которые кажутся человекупрямыми; но конец их — путь к смерти».

Притча Соломона 14:10-12

Прохудившаяся серая шинель в локтях, которая была наспех заштопана в разных местах. Именно такую носил зимой Коля. Она была ему великовата, даже не смотря, казалось бы на его высокий рост и вполне крепкое телосложение. Коля не гнался за модным стандартами и прочей чепухой. Разумеется, это было сугубо его мнение. Он стремился носить лишь ту одежду, которая была практичной и служила, как можно дольше.

Подняв воротник, он старался закрыть лицо и горло от холодного продувающего ветра. Пожалуй, сегодня не стоило рассчитывать на способность, даже учитывая, что место было прекрасно ему знакомо.

Бледно-жёлтая штукатурка фасада пятиэтажного дома уже успела облупиться в некоторых местах из-за сырого климата. Но деревянная дверь стояла как новенькая. Высокая, тяжеловесная с незамысловатым резным узором по краю. Использовать сейчас способность, чтобы попасть внутрь было слишком рисковано, заметят. Соседи по квартирам были теми ещё живчиками, могли спокойно выйти и узреть его "фокусы". Коле ничего не оставалось, как ждать, пока кто-нибудь ему не откроет. Можно конечно было и постучать, но кроме как выговора и затрещины от соседей он не получит. Оставив столь гиблое дело, Коля отошел от двери и задрал голову вверх, надеясь увидеть кое-какой знакомый силуэт в окне. 

Весьма неожиданно, дверь в парадную отворилась и из нее вышла пожилая бабусечка.

— Колька! Ты что-ли, балбес? Где пропадал?! Заходи, не мерзни на улице.

Он вошёл в парадную, попутно отряхивая шинель от снега и стуча сапогами по коврику. Милейшую старушку звали Татьяна Ивановна, она являлась их соседкой. Может и было ей далеко за седьмой десяток, она весьма хорошо сохранилась для своих лет, особенно по сравнению с большинством других старух. Она была ещё тем живчиком. Сама убиралась в квартире, готовила, ходила на рынок за продуктами, а не посылала соседскую ребятню за вознаграждение в пару копеек. Одежду она предпочитала носить строгую, но женственную, от того вышла она в чёрном простом платье в пол, и накинутым на плечи шерстяным платком.

— Да так, неважно, — по-простому ответил Николай, но быстро понял, что зря. Он хотел лишь отогреться в парадной от стужи и при помощи способности поглядеть, как живёт отец, после его ухода.

— Не важно?! Тебя тут полгода не было! Отец твой ходил по квартирам, плакался, спрашивал про тебя у всех. Он хоть и часто прикладывался, но был не плохим человеком, особенно раньше. Людей лечил и порой за бесценок.

После оставленного шрама на память, Николай вовсе не желал находиться с отцом под одной крышей. Даже учитывая, что это произошло лишь один раз, он не мог быть уверенным, что подобное не повториться и поможет ли вовремя его способность. Ведь кто знает, если бы она не пробудилась, то он не встретил Фёдора, не спас дважды его жизнь. Хотя ни о какой встрече не могло идти и речи, если бы он тогда умер.

Может отец и был профессионалом своего дела, но человеком, особенно в последнее время не самым славным.

О людях весьма глупо и узколобо судить одним лишь прошлым. Воспринимать их сущность мимолетными отрывками былых воспоминаний, при этом совершенно забывать об их настоящем, где они могли уже стать совершенно другими, гордо пройдя или сломавшись под тяжестью испытаний судьбы. И если бы кто-то решился сравнить какого-нибудь человека из "прошлого" и "настоящего", после прохождения всевозможных уроков, он бы не поверил своим глазам.

— Татьяна Ивановна, не хочу показаться грубым, но вас это не касается.

— Как же не касается? Разве ты не к нему пришёл..?

Николай ширкнул мыском по коврику и ничего не ответил. Права она была. Только он не испытывал к нему того тепла и сильного сыновьего уважения, которое обычно испытывают мальчишки к отцам.

— К нему, – как можно более безэмоциональней ответил Николай. Не хотелось, чтобы соседка начала совать нос не в своё дело. Она может и была хорошей женщиной, но у всего была своя черта.

— Опоздал ты. Разве не знаешь? — Татьяна Ивановна как-то погрустнела и тяжело вздохнула.

— Не знаю чего..? — Николай удивлённо взглянул на старушку, не очень понимая к чему она клонит, но предчувствие было не добрым.

— Отец твой.. он, — Татьяна Ивановна достала из кармана накрахмаленный платочек и приложила к глазам, которые от чего-то стали мокрыми и стеклянными. Коля был в полном замешательстве. — Он умер три недели назад.

До Николая не сразу дошло услышанное. Лишь спустя минуту, её слова стали оседать в голове и на сердце чем-то тяжёлым, сдавливающим и одновременно разрывающим нечто хрупкое и давно позабытое внутри. Не верилось, что человек, которого уже не было на этом свете, и к которому при жизни не испытывались особо теплые чувства, был способен так легко пошатнуть маленький мирок, выстроенный из кирпичиков хаоса, ставшего со временем уютней реального.

— Ясно.

— Ты не знал...? — Аккуратно спросила Татьяна Ивановна, заметив перемену на лице Николая. Она даже не догадывалась, что сейчас творилось в самых закромах души юноши.

— Нет.

— Ох, Коленька! Прости меня, старую бестактную женщину. — Хоть она и была невысокого роста, её это не остановило перед тем, чтобы заключить парня в объятия.

Несмотря на костлявые исохшиеся руки с возрастом держала в объятиях она весьма крепко. От соседки исходило столько тепла и искренней поддержки, что Коля невольно растрогался и боязливо приобнял в ответ, чтобы успокоить ее, а заодно и себя. Но правда, его голову на протяжении несколько дней занимали лишь мысли о том, как помочь Феде в столь тяжёлом положении. Его сердце сжималось каждый раз, когда он лицезрел изуродованную спину и хилую улыбку, за которой тот скрывал невыносимую боль. А сейчас ещё и... отец.

У Николая возникло ощущение, что в последнее время вокруг всё плотней начали сгущаться тени всего этого мира.

***

С наступлением воскресного утра, в соборе началась Божественная литургия. Главный зал заполнился прихожанами, каждый из которых теребил в руках листочки, на которых были записаны обращения к душам ушедших близких, либо пожелания о крепком здоровье ещё живых. Ровным и кривым почерком, простым карандашом и чернилами были выведены имена и фамилии сотни душ. Проскомидию– Первая часть литургии западно-сирийского и византийского обряда. На ней путём особых священнодействий из принесённых хлеба и вина приготовляется яство для евхаристии, при этом совершается поминовение всех членов Церкви, как живых, так и усопших. сегодня проводил уже доселе знакомый священник.

Облаченный в белые одеяния, он вышел к людям и омыл руки перед церемонией. Но сколько бы он не очищал их, они навсегда останутся запачканы в крови. Одних молитв будет мало, чтобы откупиться от расплаты, которая уготована каждому, творящему зло и тем более по отношению к другим. Даже тысяча произнесенных молитв под сияющим куполом церкви и взором Бога не покроют все чудовищные деяния. Черноту в душе невозможно искупить, лишь облегчить, положив на золотую чашу весов добрые деяния, совершенные во благо и от чистого сердца, и не в коем случае из корысти или гордыни.

Окрестив трижды Агничную просфору копием, священник произнёс: «В воспоминание Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа». И лишь после начал поочерёдно надрезает ее по четырём сторонам, ориентируясь по выдавленным печатям. Первый надрез: «Яко овча на заколение ведеся», второй: «И яко агнец непорочен, прямо стригущаго его безгласен, тако не отверзает уст своих», третий: «Во смирение Его суд Его взятся», завершающий, четвертый: «Род же Его кто исповесть».

Когда Агничная просфора была подготовлена, как и другие четыре, отец Иннокентий выложил их вместе с вырезанными частицами на дискос– в Православной церкви и в Католических церквях византийского обряда один из литургических сосудов. Представляет собой блюдо на подножии с изображением сцен из Нового Завета, чаще всего — младенца Иисуса Христа.. Вскоре он разбавил кагор с водой и влил в серебряный потир, который следом поставил к просфорам. В завершение он накрыл всё двумя окуренными белыми покровцами– Матерчатые платы, которыми покрываются дискос и потир во время литургии византийского обряда., прося всех прихожан помолиться Всевышнему. Сам же он принялся размахивать перед дарами заранее разожженной кадильницей. Струйка дыма от благовония хоть и была маленькой, но быстро заполнила своим густым ароматом зал, а если стоять совсем рядом с алтарём, то и едким, удушающим.

Фёдор стоял пообок от прихожан. Ближе к холодным каменным стенам, а заодно и к двум служителям, которые маячили за спиной. Кто уж и был на литургии Агнцем, так это Фёдор, а не буханка пшеничного квасного хлеба с оттиском. Сейчас его мысли тяжко летали меж позолоченных рамок икон и прихожан, надрывно молящимися о судьбах близких. В какой-то момент Фёдор повернулся и встретился взглядом со своими "охранниками". Они были серьёзными, сосредоточенными и похоже не особо слушали чтения Евангелия и Апостолов от отца Иннокентия.

Фёдору бесспорно нравился собор, однако отношению к нему здесь было как в тюрьме. В месте, где он не хотел оказаться, как впрочем и любой человек. Он знал о данном мрачном месте из книг и рассказов отца. Тюрьма – это место, в котором постепенно и мучительно долго убивают волю, внутренний стержень, грубо отрезают тебя от внешнего мира и самое главное лишают бесценной свободы. К сожалению не многие способны истинно ценить последнее и причисляют к лишению свободы различные пустяковые ситуации в жизни, не стоящие и выеденного яйца. В последнее время Федор всё чаще ловил себя на мысли, что находился именно там, где всегда боялся оказаться.

Когда молитвы были озвучены, а ладан совершил последний выдох, литургия закончилась. Яркие лучи полуденного солнца пробивались сквозь высокие окна у самого купола и отражались от множественной позолоты, коей был украшен внутри весь собор. От столь величественного зрелища внутри всë сжималось и замирало. Казалось, что если слишком глубоко вдохнуть или выдохнуть,то вся эта небывалая красота разрушится, осыпится, словно сухие осенние листья, при лёгком дуновении ветерка. Прихожане задрали головы вверх, зачарованно наблюдая за игрой света, пылинками, кружившимися в лучах света. А кто-то даже перекрестился, ощутив присутствие самого Бога в столь хрупкий момент.

Фёдор ощутил кожей лёгкий порыв ветерка и повернул голову в его направлении, пока все смотрели наверх, на свет. Он же без особого интереса разглядывал широкую спину заводского работяги, который внезапно ворвался в собор, ненароком приковывая к себе внимание около десятка пар глаз.

На незнакомце было простое серое пальто до колен, штаны, заправленные в сапоги, берет с козырьком. По какой-то причине ворот пальто он держал поднятым. Скорее всего забыл опустить по приходе с улицы. Однако Фёдору удалось разглядеть светлые волосы, перемазанные маслом, сажей, а некоторые пряди и вовсе были свалены в колтуны. Движения рабочего были пренасыщенны торопливостью, суетностью и одновременно с тем осмысленностью. Отчего-то Фёдору стало интересно узнать, что у него стряслось, но ответ не заставил себя долго ждать, когда он подошёл к кануну и поставил на него зажженную свечу. Работяга сложил пальцы и перекрестился перед статуэткой распятого Христа, так печально возвышающегося над огненным полотном, сотканным из покойных душ.

Прихожане быстро вернулись к своим делам и в соборе возобновился тихий гул из молитв и шагов по каменному полу. Одна пожилая женщина обратилась к отцу Иннокентию с просьбой исповедаться и вскоре оба исчезли из громадного зала.

— Я могу быть свободен и пойти к себе? — холодно вопросил Фёдор, повернувшись к "охранникам".

— Ишь чего! Не отпустим мы тебя одного. Сбежишь ещё. Все вы бесоватые и одержимые очень умные. Только с нами пойдёшь, — ответил один из двух священников с маленькой коричневой бородкой и усами.

— Зачем мне сбегать на улицу, где ужасный холод?

— Знаем мы ваши уловки, не проведешь! — подхватил второй. — Сказали же тебе, окаянный, никуда без нас не пойдешь!

Первый с бородкой наклонился ко второму и что-то шепнул на ухо, но Фёдору было не расслышать.

— Твоя взяла. Можешь походить по залу, пока отец Иннокентий не закончит. Только без фокусов! Попробуй только кому-то навредить! — священник с чёрной бородой пригрозил кулаком, но Фëдору было всё равно на угрозы. Кулак по лицу это меньшее, что он мог получить.

Фёдор потянулся и зевнул в ладонь. Почему-то на него с самого детства солнечная погода действовала усыпляюще. В это время суток, всё словно замирало. Недолго думая он направился к кануну, чтобы убить время за просмотром догорающих свечей. Свечи – были единственным показателем того, что время шло и не остановилось, ведь восковой стержень с каждой минутой прогорал всё ниже и ниже. У камуна стояло четыре прихожанина и никто из них не знал Фёдора. Историю его появления в соборе и чем он провинился, от того его никто не боялся и многие проходили мимо на расстоянии вытянутого пальца.

Фёдор решился подойти ближе к работяге, который до сих пор не ушёл. Только вблизи он смог получше разглядеть одну весьма необычную деталь, которую заприметил ранее. Под воротом серого пальто виднелась родная растрепаная белая коса.

— Не видел раньше этой одежды, — вполголоса поинтересовался Фёдор, не поворачивая головы, чтобы ненароком не привлечь болен пристального внимания священников.

— Работа Федь, работа, — губы Николая расплылись в улыбке, когда Фёдор заговорил с ним. Он не мог сдержать радости и начал поворачиваться к нему, но тут же получил щипок ногтями по руке. — Ай! Больно же! Чего ты?!

— Тихо! Старый хрыщ приставил ко мне смотрителей. Они не сводят с меня глаз, так что не стоит давать им лишнего повода для очередных допросов и... издевательств.

— Извини, — Николай виновато опустил глаза на статую и выдохнул, вынуждая задрожать множество маленьких огоньков. В течении нескольких минут, он не открывал рта, впрочем как и Фёдор. Но он все-таки решил первым нарушить гнетущее молчание. — Кстати, как твоя спина? Надеюсь тебя больше не били?

— Быстро заживает, но ещё саднит. Пока не били. Знаешь, я безмерно благодарен, что ты приходишь ко мне и помогаешь, — Фёдора совершенно не радовала мысль, что шрамы останутся с ним на всю жизнь этим кривым и уродливым клеймом. С другой стороны он не считал себя каким-нибудь писанным красавцем. Он надеялся, что рано или поздно к нему придёт смирение. Про таких как Фёдор говорят "кожа да кости", не на что там заглядываться.

Огонёк впервые вспыхнул в его душе, когда он полностью осознал, что Коля примет его в любом виде, каким бы плачевным он не был. Однако, Фёдор первым распахнул и впустил в свои хрупкие объятия Колю, как морально, так и физически. Он до сих пор помнил разумом и не забывал телом, как тогда на мансарде он обнял обнаженную и столь уязвимую Колину спину перед большим зеркалом. От него исходило не просто тепло, как от человеческого существа. Это тепло было более глубинным, сложным. Обычно оно было заперто под стальным замком и сокрыто на самом в самой глубине души, подальше от людских скользких глаз и острых когтей, которые могут его похитить ради своей выгоды и жестоко заменить на холодную пустоту, которой многие обладали. Такие люди не способны жить счастливо, сколько бы тепла не крали. Они лишь создают искусную видимость, что внутри них продолжает гореть огонёк, хоть и желчный, но на самом деле, на его месте давно покоится остывший пепел. Коля точно был не из тех ледяных пустышек. От него исходила сама жизнь! А назвать его дураком и чудиком у Фёдора язык не поворачивался, несмотря на то, что таковым его называли все кому не лень.

Теперь они точно друг друга стояли со своими шрамами и увечьями. С этих стечений обстоятельств хотелось лишь досадливо посмеяться, несмотря на всепоглощающий душу ужас.

Фёдор же испытывал к Коле сострадание и глупое желание всех влюблённых – быть рядом, чтобы защитить и поддержать. Хотя с каждым новым издевательством в подвале его вера в то, что он способен защитить Колю в ответ таяла всё быстрей, как свеча, пока от неё не останется никчёмный огарок. Всё это казалось до нервного смеха абсурдными и нелепыми, ведь он совершенно бессилен. Зато Коля.. Коля много раз выручал. Его помощь была на вёз золота во всём. В снятии бинтов, пропитавшихся сукровицей, и накладывания новых под порой бессвязную болтовню с поводом и без, которая поднимала настроение, и заглушала пагубные мысли. Что уж говорить про объятия и сладкие поцелуи согревающие сердце.

— Рад, что идешь на поправку.

— С твоей помощью, — елейно произнёс Фёдор и обернулся на священников, но те уже оживлённо о чём-то разговаривали между собой. Оно и к лучшему, не будут прислушиваться к разговору. — Не сочти мой вопрос столь прямым и грубым, но у тебя что-то случилось?

— Да так, пустяки, — блондин улыбнулся и  франтовато поправил козырёк.

Не спроста говорят, что глаза - зеркало души. В двух бездонных червоточинах Фёдору удалось разглядеть сквозящую острую боль и душащую грусть, несмотря на все старания Коли скрыть всë за улыбкой. Фёдора подобным обмануть невозможно. В голове он уже имел психологический портрет о Коле и его поведении, реакциях. Да и чего скрывать, Фёдор прекрасно знал на собственной шкуре, как выглядит убитая горем душа в отражении глаз.

— Коль, — Фёдор крепко и вместе с тем нежно взял за руку, собирая воедино ошмëтки его разбросанного внимания. — Меня за дурака хоть не держи. Я всё вижу.

— Ух, какой ты серьёзный! У меня мурашки по коже от тебя! Отпусти руку, — Коля недовольно отдернулся. Теперь его грусть, спокойствие и веселье заменились злобой и раздражением.

Значит точно случилось что-то и причём весьма серьёзное, ведь Фёдор впервые видел подобную реакцию у блондина. Значит верно ему чуйка подсказала, не померещилось. Осталось понять, как ему помочь. Сердце сжималось, глядя на Колю в таком потерянном состоянии.

— Может поговорим попозже? — Фёдор настаивал до последнего, надеясь переломить вредность и натянутую показушность Коли.

— О чем? Я же сказал, всё хорошо! — Всё было настолько хорошо у него, что задергалось веко.

— Не надо кричать на меня. Помни, что священники за мной следят. Не хочу потом от них выслушивать много вопросов.

— Ну опять ты стал серьёзным букой! — Коля показал язык и сделал шаг в сторону.

— Ты снова за своё? Давай без шутовства, — Фёдор нахмурился и уже начинал злиться, но сделал глубокий вдох, чтобы остудить разгоряченную голову.

— Я не шучу. Нафантазировал себе, что у меня что-то случилось.

— Думаешь я поверю, что ты ни с того ни с чего решил резко податься в религию?

Николай молчал, не зная что ответить. Фёдор поймал его с поличным, но блондин не раскрыл цель своего пребывания. Не стоит ему этого знать.

— Твоё чувство юмора продолжает меня радовать, — Николай старался не засмеяться, но эта попытка была словно наигранной. Ненастоящей. — Такому как я не место в религиозных "шабашах".

— Это не смешно. И я вовсе не шутил, — как же порой хотелось влепить Коле добротную затрещину или дёрнуть за косу до визга, но он терпел. Бесспорно, он питал тёплые чувства к этой сумбурной заботливой дылде, однако подобное поведение сильно раздражало. Фёдору с детства не нравилось, когда к нему и его словам относились несерьёзно.

В главные двери собора очень быстрой походкой вошёл священнослужитель. Красный раздутый нос от холода, побелевшая кожа вокруг глаз и торчащие в стороны жидкие мышиные волосы из под скуфьи. Его глаза потеряно забегали из стороны в сторону, словно он кого-то искал. Он недовольно выдохнул и заприметив двоих священников, суетно засеменил к ним. Сцена, разворачивающаяся перед Фёдором, конечно не осталась без его внимания, как и Колиного, который ещё совсем недавно по-ребячески вредничал.

— На вас лица нет, батюшка! Что случилось? Вам принести воды? — Побеспокоился священник, что с маленькой коричневой бородкой.

— Я нашёл тело нашего отца Григория в Фонтанке. Кто мог такое с ним сотворить? Он же святейшей души человек, который отдавал всего себя служению Богу и всегда боролся со злом и грехом!

Священники оживлённо заропотали друг с другом и вскоре один все-таки вспомнил про Фёдора.

— Ты! — священник, который до этого следил за Фёдором ткнул в него пальцем. — Сейчас же отправляйся в комнату! Отец Анатолий тебя проводит!

— Почему я не могу ещё тут побыть? — Вопросил Фёдор, но не получил ответа. Он попрощался взглядом с Колей, перед тем как его увёл за собой этот Анатолий. На удивление Коля был спокойным, даже слишком, несмотря на услышанную новость, о которой знали только они и священники.

Уличные зеваки столпились вокруг охладеашего и насквозь промокшего тела. Люди уже вовсю судачили о том, как подобное могло произойти. Несмотря на чёрную плотную рясу, в боку простиралось обширное кровавое пятно, которое начало запекаться и поблескивать, как только его тело выловили из реки.

— Может у него были ненавистники? — Задумался один из трёх священников, стоявший над трупом сослуживца.

— За что его можно ненавидеть? — Недоумевал второй.

— Не ведаю.. Может его обокрасть кто-то хотел?

— Точно нет. Он не носил деньги с собой, когда одевал форму на службу, — опроверг теорию служитель, который привёл двух других из собора.

— А ведь он сегодня должен был прийти на вечерню службу, — сказал мужчина с коричневой бородкой и присел к телу, чтобы рассмотреть ранение, невзирая на мерзкую и грязную картину. — Его похоже ножом зарезали. Тут несколько глубоких ран.

— Но если у него не было денег и он не переходил никому дорогу...?

— Хороший вопрос. Возможно, мы чего-то не знаем или упускаем из виду, — закончил священник, который всë это время внимательно рассматривал тело.

***

На крыше собора ветер дул как озверевший. Порой, его сильные колкие порывы перекрывали дыхание из-за чего возникала пресловутая отдышка. Звонница место не прикрытое от ветров, однако здесь можно было худо-бедно спрятаться за каменной колонной.

— Тебе похоже нравится это место, — начал Фёдор, чтобы прервать неловкое затишье.

— Да! Но голубятню люблю больше, — Коля натянул свой тулуп повыше и продолжил разглядывать крохотных людей на площади.

— Так, — помедлил Фёдор, собираясь с мыслями. — Почему тогда позвал меня именно сюда, а не на голубятню?

Коля провёл рукой по железному низкому забору и собрал снег. Смял его до плотного шара и кинул в низ, использовав способность. Колино баловство прилетело какому-то дяде за шиворот. Тот вздрогнул от неожиданности, ругнулся и испуганно оглянулся по сторонам, чтобы преподать урок хороших манер. Но Коле было всё равно. Он продолжал собирать снег с железных перил и кидать в прохожих. Ему определённо нравилось получать их недоумевающие взгляды в своей адрес

— Коль, — Фёдор положил ладонь на колину, останавливая сомнительную забаву. — Ты так и не ответил. Зачем пришёл сегодня в собор?

— Опять ты за своё. Чего прилип как банный лист с этим вопросом? — Один из снежков прилетел прямо в темя какому-то дядьке и он начал как и другое крутить головой, чтобы сыскать "адресата". По непонятной причине он вздернул голову к звоннице и остановил свой взгляд ровно на том месте, откуда Николай и производит залп. Он быстро пригнулся, а Федю резко толкнул за колонну.

— Получишь у меня за такое, — Федя пригрозил кулаком и продолжил, когда дядька пошёл дальше своей дорогой. — Мы не договорили.

— Ты спросил, почему не голубятня, — неожиданно припомнил блондин, казалось бы позабытый вопрос, ловко обходя основной, который Фёдор приставил к нему как заряженный револьвер к виску, — в голубятне тепло, можно покормить голубей, погладить им перышки, поговорить, правда они отвечают на всё многозначным "курлык". На крыше же можно почувствовать себя свободным от всего. От мира и его проблем, будь то голод, бедность, болезни или смерть близкого человека, — его голос дрогнул, а рука, которой он доселе собирал снег с перил заметно напряглась. — Я ощущаю себя здесь вольной птицей со своим маршрутом и направлением. Сам решаю куда полететь и где приземлиться.

И снова Коля ловко его разоружил, скрутил руки за спиной и прижал лицом к стене. Продолжать расспрос с былым напором Фёдор уже не мог из своих принципов, морали и этикета. Да и не хотел он обидеть или задеть Колю в столь сокровенный момент, иначе бы это расценивалось как плевок в душу, которую тебе ненадолго приоткрыли, так как доверяют.

— Теперь понятно, почему тебе нравится крыша. — Фёдор пристроился с боку и начал задумчиво разглядывать людей внизу, как и Коля. Почему-то в его сказанные слова охотно верилось.

— Я всегда буду рад твоей компании здесь или в голубятни, так что говори! Перемещу когда захочешь, — предложил Коля и радушно улыбнулся.

— Спасибо за предложение. Непременно им воспользуюсь, когда станет тягостно, — до чего же увлекательно было разглядывать всё с высоты птичьего полёта: крыши доходных домов, людей в тёплых одëжках, чёрные лакированные кареты, запряженные двойкой лошадей или одной, от которых доносился звук колёс и поцокивания по вымощенной камнем дороге.

Фёдор вздрогнул всем телом и отшатнулся назад от испуга. Воздух разрезал громкий и немного жутковатый смех, словно гром средь ясного неба. Голуби, как и Фёдор, перепугались до смерти. Божьи птицы Вспорхнули с крыши и полетели прочь от собора, совершая большой круг.

— Коль..? Может всë-таки расскажешь что случилось? — Фёдор положил руку на плечо и аккуратно развернул парня к себе. Пожалуй, не зря он решил составить ему компанию. Давно он не видел его в подобном состоянии, да и видел ли?

— Да что ты пристал со своим случилось, да случилось?! Хорошо, если расскажу, ты отстанешь от меня и не будешь терроризировать расспросами? — Резко и злобно вскрикнул Коля, делая шаг на встречу. Деревянный мостик под ними скрипнул и Федя сделал ещё один шаг назад.

— Не буду, — он не сводил глаз с Коли. Блондин сейчас походил на бешеную собаку, которая готова вот вот укусить, однако он старался до последнего не подавать своего перепуганного состояния.

— Батя сдох месяц назад. Недавно узнал совершенно случайно от соседки, — легко выпалил Коля, словно для него эта смерть ничего не значила. Лишь ещё один никчёмный человек был вычеркнут из его жизни. Но горячие слезы льющиеся ручьём и разъедающее кожу говорили об обратном. Он вытер засаленным рукавом лицо и продолжил дрожащим голосом. — Наконец-то он получил по заслугам.

Коля сделал резкий вдох и пошатнулся, когда почувствовал тонкие руки на спине, а чёрная макушка прильнула к плечу. Тёплое и размеренное дыхание прошлось шлейфом по шее, вызывая волну мурашек. Фёдор утешающе гладил по спине и ничего не говорил. Даже свыкся с тем, что на голову скапывали слезы с подбородка и слегка пощипывали кожу головы. Коля же не отталкивал, не забивался в свою отполированную ракушку, да и не мог из-за появившихся множественных трещин на её поверхности в последнее время.

Колючий ветер превращал руки в ледяные обрубки, которые уже не могли ничего чувствовать. Тело пробила непроизвольная волна дрожи, которая не осталась без внимания.

— Ты замёрз? — Коля отошёл и взял Федины руки в свои. Те были ледяными, красными и еле сгибались в суставах. — Да ты околел! Идём скорей внутрь.

Сноп золотых искр открыл проход прямиком на теплый чердак. Коля усадил Фёдора на соломенный матрас и накинул на плечи своё пальто. Не успел он опомниться, как в руках у него уже дымилась чашка горячего чая.

— У меня ещё остались сладости, которые матушка приносила на Новый год. Они лежат у меня в тумбочке. Можешь подать? — Фёдор отпил и впервые блаженно причмокнул. Он не никогда так не делал в меру своего воспитания, зато Коля... Общение с ним явно оставляло свои следы.

— Спрашиваешь, — Коля самодовольно улыбнулся и в ту же секунду выудил из светящегося обруча слегка подветренную яблочную пастилу и миндаль в шоколаде.

— Сам-то угощайся, — Фёдор протянул сласти на ладони. — Ты хоть и просил больше не поднимать эту тему, но я буду рад, если ты съешь что-нибудь сладкое. Может немного, но полегчает.

Коля взял один орешек и отправил в рот. Тот легко хрустнул под нажимом челюсти. Следом он закинул второй, третий... Фёдор ничуть не уступал Коле. Тоже был сладкоежкой, да ещё каким! Однако он предпочёл пожевать затвердевшую пастилу и уступить орехи Коле, видя с каким восторгом он их ел.

︶︶︶︶︶︶︶︶︶︶︶︶︶︶︶︶︶︶︶🍁Мой тгк: https://t.me/+t6XYxXtQpQU0MjgyВ нём все самые свежие новости по выходу моих работ.