Глава II

Но тут в корчму вошла княгиня, женщина средних лет, с улыбающимся лицом; она была одета в красный плащ и узкое зеленое платье с позолоченным поясом, который спускался вдоль бедер и внизу был застегнут большой пряжкой. За княгиней шли придворные панны, одни постарше, другие совсем еще девочки, все в веночках из лилий и роз, многие с лютнями в руках.Некоторые несли целые букеты свежих цветов, нарванных, видно, по дороге.За паннами показались придворные и пажи, и в корчме стало шумно. Все вошли оживленные и веселые, громко разговаривая и напевая, словно вупоении от ясной ночи и яркого сияния луны. Среди придворных были два песенника, один с лютней, другой с гуслями у пояса. Одна из девушек, совсем еще молоденькая, лет двенадцати, тоже несла за княгиней маленькую лютню, набитую медными гвоздиками.- Слава Иисусу Христу! - сказала княгиня, остановившись посреди корчмы.- Во веки веков, аминь! - с низким поклоном ответили присутствующие.- А где хозяин?Услышав, что его зовут, немец выступил вперед и, по немецкому обычаю, преклонил одно колено.- Мы остановимся у тебя отдохнуть и подкрепиться, - сказала княгиня.- Поторопись, а то мы голодны.Горожане успели уже выйти из корчмы, а оба местных шляхтича, Мацько из Богданца и молодой Збышко, поклонились еще раз и хотели было тоже выйти, чтобы не мешать княгине и ее свите, однако Анна Данута остановила их:- Вы шляхтичи и нам не помешаете! Познакомьтесь с придворными. Откуда бог несет?Те стали называть свои имена, гербы, кличи и деревни, из которых они были родом. Услыхав от Мацька, откуда он с племянником возвращается,княгиня всплеснула руками.- Ах, как кстати! - воскликнула она. - Расскажите нам про Вильно, про моего брата и сестру. Приедет ли князь Витовт на родины и крестины?- Князь хочет приехать, да не знает, сможет ли; потому он и послал с ксендзами и боярами серебряную колыбель в дар королеве. С этой колыбелью приехали и мы с племянником, мы ее охраняли в пути.- Так колыбель уже здесь? Хотелось бы мне ее посмотреть. Она вся из чистого серебра?- Вся из чистого серебра, но ее здесь уже нет. Ее повезли в Краков.- А что же вы делаете в Тынце?- Мы завернули сюда в монастырь к аббату, нашему родичу, хотим отдать на сохранение святым отцам всю нашу военную добычу и дары князя.- Это вам бог послал. Велика ли добыча? Но, скажите, почему брат не уверен, что сможет приехать?- Он готовит поход на татар.- Я это знаю; одно меня смущает, королева не пророчила счастливого конца этого похода, а все ее пророчества всегда сбываются.Мацько улыбнулся.- Эх, благочестива государыня наша, ничего не скажешь, но ведь с князем Витовтом пойдет множество наших рыцарей, отменных храбрецов, против которых никто не устоит.- А вы не пойдете?- Ведь меня послали с другими колыбель охранять, да и пять уж лет, как я не снимал доспехов, - ответил Мацько, показывая на отпечатки панциря на своем лосином кафтане. - Но дайте только отдохнуть, и я опять пойду, а нет, так племянника Збышка отдам пану Спытку из Мельштына,который поведет в поход всех наших рыцарей. Княгиня Данута бросила взгляд на рослую фигуру Збышка, но тут разговор оборвался, так как в корчму вошел монах и, поздоровавшись скнягиней, стал смиренно укорять ее за то, что она не прислала в монастырь гонца с вестью о своем прибытии и остановилась не у них, а в простой корчме, что не приличествует ее сану. Разве мало домов в монастыре, где находит приют даже простой человек, что же говорить о таком почетномгосте, как супруга князя, предки и родственники которого оказали монастырю столько благодеяний!Но княгиня весело ему возразила:- Мы сюда заехали только размяться, утром нам надо ехать в Краков. Мы выспались днем и ехали ночью по прохладе, петухи уж пели, и я не хотела будить благочестивую братию, да еще с таким народом, который больше думает не об отдыхе, а о песнях да плясках.Но монах продолжал настаивать на своем.- Нет. Мы уж здесь останемся. Послушаем светских песен, время и пролетит незаметно, а к утрене приедем в костел, чтобы день начать с богом.- Служба будет о здравии милостивейшего князя и милостивейшей княгини, - сказал монах.- Князь, супруг мой, приедет только через четыре-пять дней.- Господь бог и издалека ниспошлет ему благоденствие, а пока позвольте нам, смиренным, хоть вина принести вам из монастыря.- Благодарствуем, - ответила княгиня.Когда монах вышел, она тотчас крикнула:- Эй, Дануся! Дануся! Встань-ка на лавку да потешь нашу душеньку той песней, которую ты пела в Заторе.Придворные мигом поставили лавку посреди корчмы. Песенники сели по краям, а между ними стала та самая девочка, которая несла за княгиней лютню, набитую медными гвоздиками. Косы у нее были распущены по плечам, на голове веночек, платье голубое, башмачки красные с длинными носками.Стоя на лавке, девочка казалась маленьким чудным ребенком, словно фигуркой из костела или рождественского вертепа. Видно, не впервые приходилосьей стоять вот так и петь перед княгиней, потому что она не обнаруживала ни тени смущения.- Ну же, Дануся, ну же! - кричали придворные панны.Взяв лютню, девочка подняла голову, как пташка, когда хочет запеть, и, полузакрыв глаза, затянула серебряным голоском:

Ах, когда б я пташкойДа летать умела,Я бы в СилезиюК Ясю улетела!

Песенники тотчас стали вторить ей, один на гусельцах, другой на большой лютне; княгиня, которая ничего так не любила, как светские песни, стала покачивать в такт головой, а девочка снова затянула тоненьким детским голоском, свежим, как у пташки, когда весной она поет в лесу своюпесенку:

Сиротинкой беднойНа плетень бы села:"Глянь же, мой соколик,Люба прилетела".

И снова завторили ей оба песенника. Молодой Збышко из Богданца, который с детских лет привык к войне и ужасным ее картинам, в жизни ничегоподобного не видывал; коснувшись плеча стоявшего рядом мазура, он спросил:- Кто это такая?- Панночка из свиты княгини. Немало песенников увеселяют наш двор, но эта маленькая певунья всех милей княгине, и ничьих песен она не слушает так жадно, как ее.- И не диво. Я думал, это ангел, не нагляжусь на нее. Как же ее зовут?- Да разве вы не слыхали? Дануся. Отец ее Юранд из Спыхова, могущественный и храбрый комес,прославленный рыцарь, в бою он выступает впереди хоругви.- Экая краса невиданная!- Любят ее все и за песни, и за красу.- Кто ж ее рыцарь?- Да она ведь еще совсем дитя.Дануся снова затянула песенку, и разговор оборвался. Збышко глядел сбоку на ее светлые волосы, на приподнятую головку, на полузакрытые глаза, на всю ее фигурку, залитую огнями восковых свечей и лунным сиянием, лившимся в растворенные окна, - и все больше и больше дивился. Емуказалось, что он уже где-то видел ее, он только не помнил - во сне ли или где-то в Кракове на окне костела.И снова тихонько толкнув придворного, он спросил у него, понизив голос:- Так она из вашего двора?- Мать Дануси приехала из Литвы с княгиней Анной Данутой, та выдала ее тут за графа Юранда из Спыхова. Красавица она была и знатного рода, княгиня любила ее больше всех своих придворных панн, да и она любила княгиню. Потому и дочку назвала Анной Данутой. Но пять лет назад, когданемцы под Злоторыей напали на наш двор, она умерла со страху. Княгиня взяла тогда девочку - и с той поры воспитывает ее. Отец тоже часто наезжает ко двору и радуется, видя, что девочка его здорова и окружена любовью. Но только как ни взглянет он на нее, так всякий раз слезами иобольется, вспомнив свою покойницу, а вернувшись домой, мстит немцам за тяжкую обиду. Так любил он жену, как никто во всей Мазовии своей жены нелюбил, - и тьму немцев он за нее уже перебил.У Збышка мгновенно зажглись глаза и жилы вздулись на лбу.- Так немцы убили ее мать? - спросил он.- И убили и не убили. Сама она померла со страху. Пять лет назад был мир, никто про войну не думал, все жили спокойно. Без войска, с одной только свитой, как всегда в мирное время, князь поехал в Злоторыю строить башню. И тут, не объявляя войны, без всякого повода, вторглись в наш край предатели-немцы... Позабыв страх божий и все благодеяния, оказанные им предками князя, они привязали его к коню и угнали в неволю, а людейпоубивали. Долго томился князь в неволе у немцев, только когда король Владислав пригрозил им войною, страх объял их, и они отпустили князя. Но во время набега скончалась мать Дануси, со страху подкатило у нее к самому сердцу и так сдавило в горле, что она померла.- А вы, пан рыцарь, были при этом? Скажите, как вас зовут, а то я позабыл.- Зовут меня Миколай из Длуголяса, а прозвище мое Обух. - А вы, пан рыцарь, были при этом? Скажите, как вас зовут, а то я позабыл.- Зовут меня Миколай из Длуголяса, а прозвище мое Обух. Я был во время набега. Видал, как один немец с павлиньими перьями на шлеме хотелпривязать мать Дануси к седлу и как она на глазах у него побелела на веревке как полотно. Меня самого алебардой рубнули, вот и шрам остался.С этими словами он показал глубокий шрам на голове, который тянулся из-под волос до самой брови.На минуту воцарилось молчание. Збышко снова вперил взор в Данусю.- Так вы говорите, - спросил он, помедлив, - у нее нет рыцаря?Однако ответа он не дождался, так как в это мгновение песня оборвалась. Один из песенников, толстый парень, поднялся вдруг с лавки, и она качнулась набок. Дануся, пошатнувшись, взмахнула ручками, но упасть или соскочить с лавки не успела - Збышко ринулся, как лев, и подхватил ее наруки.Княгиня в первую минуту вскрикнула от страха, но потом весело рассмеялась.- Вот и рыцарь Данусе! - воскликнула она. - Подойди, рыцарь молодой, и отдай нам милую нашу певунью!- Ловко он ее подхватил! - послышались возгласы среди придворных.Збышко направился к княгине, прижимая к груди Данусю, которая обняла его одной рукой за шею, а другую подняла с лютней вверх, чтобы не раздавить свой инструмент. Все еще испуганное лицо ее озарилось радостной улыбкой. Приблизившись к княгине, юноша опустил перед нею Данусю на пол, а сам преклонил колено и, подняв голову, с удивительной для его лет смелостью сказал:- Быть по-вашему, милостивейшая княгиня! Пора этой прекрасной панне иметь своего рыцаря, пора и мне иметь свою госпожу, красоту идобродетели которой я бы прославлял, потому, с вашего дозволения, я хочу дать обет этой панне и остаться ей верным до гроба.Удивление изобразилось на лице княгини, однако не речь Збышка поразила ее, а внезапность всего происшедшего. Правда, рыцарские обеты вПольше не были в обычае, но Мазовия, лежавшая на немецком рубеже и часто видавшая рыцарей даже из дальних стран, знала этот обычай лучше, чем другие польские земли, и часто следовала ему. Княгиня слышала о нем еще при дворе своего великого отца, где все западные обычаи почиталисьзаконом и образцом для самых благородных воителей, поэтому в желании Збышка она не нашла ничего оскорбительного ни для себя, ни для Дануси. Она даже обрадовалась, что милая ее сердцу придворная начинает пленять сердца и взоры рыцарей.- Данусенька, Данусенька, - обратилась она, повеселев, к девочке, - хочешь иметь своего рыцаря?Дануся сперва три раза подпрыгнула в своих красных башмачках, встряхивая распущенными косами, а затем, обвив руками шею княгини,воскликнула с такой радостью, точно ей посулили забаву, дозволенную только взрослым:- Хочу! Хочу! Хочу!..У княгини от смеха слезы выступили на глазах; вместе с нею смеялась вся свита. Высвободившись наконец из объятий девочки, княгиняобратилась к Збышку:- Ну что ж, давай, давай обет! В чем же ты ей клянешься?Хотя все кругом смеялись, Збышко хранил непоколебимую серьезность и так же серьезно, не поднимаясь с колен, произнес:- Клянусь по прибытии в Краков повесить щит на корчме с пергаментом, на котором монах-краснописец четко напишет, что панна Данута самая прекрасная и самая добродетельная из всех девиц, какие только живут во всех королевствах.А кто станет мне в том перечить, с тем клянусь драться до тех пор, пока сам не погибну или он не погибнет, а нет, так сдастся.- Отлично! Видно, ты знаешь рыцарский обычай. А еще что?- А еще... От пана Миколая из Длуголяса я узнал, что матушка панны Дануты испустила дух по вине немца с павлиньим гребнем на шлеме, потому я даю обет сорвать с немецких голов несколько таких павлиньих чупрунов и сложить их к ногам моей госпожи.При этих словах княгиня перестала смеяться и спросила:- Ты что, не на шутку даешь этот обет?А Збышко ответил:- Так, да поможет мне господь бог и крест святой; свой обет я повторю ксендзу в костеле.- Похвально сражаться с лютым врагом нашего племени, но мне жаль тебя, ты молод и легко можешь погибнуть.Но тут приблизился Мацько из Богданца, который, будучи человеком старозаветным, только пожимал плечами, слушая княгиню и Збышка, но сейчассчел уместным вмешаться:- Не тревожьтесь о том, милостивейшая пани! В битве смерть может настигнуть всякого, а для шляхтича, стар ли он, молод ли, сложить голову в бою - это славная смерть. И не в диковинку война моему хлопцу; хоть и юн он годами, а не раз уж довелось ему биться и конному и пешему, и на копьях и на секирах, и на длинных и на коротких мечах, и со щитом и без щита.Новый это обычай, чтобы рыцарь давал обет девушке, которая пришлась ему по сердцу; но я не стану корить Збышка за то, что он посулил своей госпоже павлиньи чупруны. Лупил он уже немцев, пусть еще их взлупит, а что проломит при том несколько голов, так это только послужит к вящей его славе.- Да, я вижу, что он не робкого десятка, - сказала княгиня.Потом она обратилась к Данусе:- Садись-ка на мое место, ты сегодня у нас первая особа, только не смейся, нехорошо.Дануся села на место княгини; она хотела казаться серьезной, но голубые глазки ее смеялись коленопреклоненному Збышку, и она не могла удержаться, чтобы от радости не болтать ножками.- Дай ему перчатки, - сказала княгиня.Дануся достала перчатки и подала их Збышку, который весьма почтительно принял их из ее рук и, прижав к устам, сказал:- Я приколю их к шлему, и горе тому, кто осмелится посягнуть на них!С этими словами он поцеловал Данусе руки и ноги и поднялся с колен.Но тут его оставила прежняя серьезность, сердце юноши преисполнилось великой радостью от того, что отныне весь двор будет почитать его зрелым мужем, потрясая перчатками Дануси, он весело и вместе с тем запальчиво воскликнул:- Эй, сюда, псы с павлиньими чупрунами! Эй, сюда!В это мгновение в корчму вошел тот самый монах, который приходил уже раньше, а с ним двое другие, постарше. Монастырские служки несли за ними ивовые корзины, наполненные баклагами с вином и собранными на скорую руку лакомствами. Вновь пришедшие монахи, приветствуя княгиню, снова стали упрекать ее за то, что она не заехала в монастырь, а она снова стала объяснять им, что, выспавшись за день, путешествует со свитой ночью по холодку, поэтому в отдыхе не нуждается и, не желая будить ни достославного аббата, ни святых монахов, решила остановиться в корчме, чтобы немного размяться.Обменявшись множеством учтивостей, порешили наконец на том, что после утрени и ранней обедни княгиня со свитой позавтракает и отдохнет в монастыре. Обменявшись множеством учтивостей, порешили наконец на том, что после утрени и ранней обедни княгиня со свитой позавтракает и отдохнет в монастыре. Гостеприимные монахи пригласили вместе с мазурами краковских шляхтичей и Мацька из Богданца, который и без того намерен был отправиться в аббатство, чтобы оставить там на хранение военную добычу и дары щедрого Витовта, предназначенные для выкупа Богданца. Но молодой Збышко не слышал приглашения - он бросился к своим повозкам, стоявшим под охраной слуг, чтобы переодеться и предстать перед княгиней и Данусей в более приличном наряде. Сняв с повозки короба, он велел отнести их в людскую и стал там переодеваться. Торопливо причесав волосы, он убрал их под шелковую сетку, шитую янтарем, а спереди настоящим жемчугом. Затем он надел белый шелковый полукафтан, расшитый золотыми грифами, с нарядной оторочкой понизу; поверх кафтана подпоясался двойным золоченым поясом, на котором висел короткий меч с насечкой из серебра и слоновой кости. Всена нем было новое, все сверкало и не носило никаких следов крови, хотя было захвачено в поединке у молодого фризского рыцаря, служившего у крестоносцев. Затем Збышко надел красивые штаны с одной штаниной в продольные зеленые и красные полосы, другой - в фиолетовые и желтые, а вверху - в пеструю шахматную клетку. Надев после этого красные башмаки с длинными носками, красивый и нарядный, он направился в общую комнату.Когда он остановился в дверях, все просто ахнули. Увидев, какой красавец рыцарь дал обет служить ее Данусе, княгиня еще большеобрадовалась. Дануся в первое мгновение кинулась к Збышку, как серна. Но она не успела добежать до него; красота ли юноши, изумленные ли возгласы придворных остановили ее, только за какой-нибудь шаг от него она замерла, потупив вдруг глазки, и, вся вспыхнув, сжала в смущении ручки и стала перебирать пальчиками.За ней подошли к Збышку другие: сама княгиня, придворные, песенники, монахи; все хотели получше рассмотреть юного рыцаря. Мазовецкие панны глаз с него не сводили, и каждая из них жалела теперь о том, что не она стала его избранницей, старшие дивились пышности его наряда, так что Збышко очутился в кругу любопытных; стоя посредине, он с самодовольной улыбкой чуть-чуть повертывался на месте, чтобы все получше могли его рассмотреть.- Кто это такой? - спросил один из монахов.- Рыцарь, племянник вот этого шляхтича, - ответила княгиня, показывая на Мацька, - он только что дал обет служить Данусе.Монахи этому тоже не удивились, так как подобные обеты ни к чему не обязывали. Рыцари часто давали обет замужним женщинам, а у родовитой знати, знакомой с западным обычаем, почти не было дамы, которая не имела бы своего рыцаря. Если рыцарь давал обет девушке, то он вовсе не становился ее женихом: напротив, она чаще всего выходила замуж за другого, он же, если отличался постоянством, оставался верен ей, но женился тоже на другой.Несколько больше удивил монахов возраст Дануси, да и то не очень, так как в те времена шестнадцатилетние отроки становились уже каштелянами.Самой великой королеве Ядвиге в ту пору, когда она прибыла из Венгрии, едва минуло пятнадцать лет, а тринадцатилетние девочки выходили тогда замуж. Впрочем, в эту минуту взоры были обращены не столько на Данусю, сколько на Збышка, и все слушали Мацька, который, гордясь своим племянником, рассказывал, каким образом юноша добыл столь богатое платье.- Год и девять недель назад, - рассказывал Мацько, - пригласили нас в гости саксонские рыцари. У них гостил один рыцарь из народа фризского, который живет далеко, у самого моря, а с ним сын, года на три постарше Збышка. Как-то на пиру сын рыцаря стал, глумясь, говорить Збышку, что нет, мол, у него ни усов, ни бороды. Збышко, хлопец горячий, не стал его слушать, схватил за бороду и всю её ему вырвал, за что мы дрались после на смерть или на неволю.- Как же это вы дрались? - спросил пан из Длуголяса.- Отец вступился за сына, я - за Збышка, вот мы и дрались вчетвером при гостях на утоптанной земле. Уговор у нас был такой, что победитель заберет и полные повозки, и коней, и слуг побежденного. Бог пришел нам на помощь. Порубили мы фризов, хоть и нелегко далась нам победа над этими сильными и храбрыми рыцарями, и добычу захватили богатую: четыре полные повозки, в каждую по паре меринов запряжено, да четверку рослых скакунов, да девять человек прислуги, да на двоих отборные доспехи, каких у нас, пожалуй, и не сыщешь. Правда, мы помяли в бою шлемы, но господь кой-чем другим нас вознаградил - взяли мы целый кованый сундук дорогого платья; то, что сейчас на Збышке, тоже было в этом сундуке.Тут оба краковских шляхтича и все мазуры стали с большим уважением поглядывать на дядю и племянника, а пан из Длуголяса, по прозвищу Обух, сказал:- Я вижу, вы народ решительный и смелый.- Теперь мы верим, что этот юноша добудет павлиньи чупруны!А Мацько смеялся, причем в суровом лице его было что-то хищное.Монастырские служки добыли тем временем из ивовых корзин вина и лакомства, а служанки стали вносить блюда дымящейся яичницы, обложенной колбасами, от которых по всей корчме пошел сильный и смачный дух свиного сала. При виде яичницы и колбас гостям захотелось есть, и все двинулись к стОднако никто не садился, прежде чем княгиня не займет свое место; она села посредине, велела Збышку и Данусе занять места рядом напротив неё, а потом сказала Збышку:- Тебе полагается есть из одной миски с Данусей, только не жми ей под лавкой ноги и не касайся её колен, как делают другие рыцари, - она для этого ещё слишком молода.Он ответил княгине:- Если я и стану это делать, милостивейшая пани, то разве только через два-три года, когда господь позволит мне выполнить обет и когда дозреет эта ягодка; что ж до того, чтоб жать ей ножки, то этого я не мог бы сделать, если бы даже захотел, - ведь они у неё не достают до полу.- Это верно, - сказала княгиня, - приятно, однако, знать, что ты учтив в обхождении.После этого все занялись едой и воцарилось молчание. Збышко отрезал самые жирные куски колбасы и подавал их Данусе, а то и просто клал ей в рот, а она, довольная, что ей прислуживает такой нарядный рыцарь, уплетала колбасу за обе щеки, моргая глазками и улыбаясь то ему, то княгине.Когда гости опростали блюда, монастырские служки стали разливать сладкое ароматное вино - мужчинам помногу, женщинам - поменьше; но рыцарскую свою учтивость Збышко особенно выказал, когда внесли полные чаши присланных из монастыря орехов. Там были и лесные, и редкие в те времена грецкие орехи, привозимые издалека, на которые гости накинулись с такой жадностью, что через минуту по всей корчме слышен был только треск скорлупы на зубах. Однако напрасно было бы думать, что Збышко помнил только о себе, он предпочел показать княгине и Данусе свою рыцарскую силу и воздержность, нежели, набросившись с жадностью на редкое лакомство, уронить себя в их глазах. Набрав полную горсть лесных или грецких орехов, он не разгрызал их зубами, как делали другие, а раскалывал, сжимая своими железными пальцами, и подавал Данусе очищенные от скорлупы ядра. Он придумал даже забаву для неё: вынув ядро, он подносил руку к губам и дул на скорлупу: под могучим его дыханием скорлупа взлетала под самый потолок. Дануся хохотала до упаду, так что княгиня, опасаясь, как бы девочка не подавилась, велела Збышку прекратить эту забаву; видя, как рада Дануська, княгиня спросила у неё:- А что, Дануся, хорошо иметь своего рыцаря?- Ах, как хорошо! - ответила девочка.Она коснулась розовым пальчиком белого шелкового кафтана Збышка и, тут же отдернув руку, спросила:- А завтра он тоже будет моим?- И завтра, и в воскресенье, до гроба, - ответил Збышко.После орехов подали сладкие пироги с изюмом, и ужин затянулся. Одним придворным хотелось поплясать, другим послушать песенников или Данусю; но у Дануси под конец стали слипаться глазки и клониться от дремоты головка; раз-другой она ещё взглянула на княгиню, на Збышка, протерла ещё разок кулачками глазки - и, с великим доверием опершись на плечо своего юного рыцаря, тут же уснула.- Спит? - спросила княгиня. - Вот тебе и «дама».- Она и во сне мне милей, чем другая в танце, - ответил Збышко, сидя прямо и не двигаясь, чтобы не разбудить девушку.Однако Данусю не разбудили даже музыка и песни. Одни притопывали ногами в такт музыке, другие вторили ей, гремя мисками, но чем больше был шум, тем крепче она спала, открыв, как рыбка, ротик.Дануся проснулась только тогда, когда запели петухи, зазвонили колокола в костёле, и все поднялись с лавок с возгласами:- На утреню! На утреню!- Пойдем пешком во славу божию, - сказала княгиня.И, взяв за руку пробудившуюся Данусю, она первая вышла, а за нею высыпала вся свита.Ночная тьма уже поредела. На востоке светлело небо. Узкая золотая полоска зари, с зеленой каймою вверху и алой внизу, разливалась на глазах. Луна на западе словно отступала перед ней. А заря становилась все алее, все ярче. Мир пробуждался, омытый сильной росой, радостный и отдохнувший.- Бог дал хорошую погоду, но жара будет страшная, - говорили придворные.- Не беда! - успокаивал их пан Миколай из Длуголяса, - выспимся в аббатстве, а в Краков приедем под вечер.- Пожалуй, опять прямо на пир.- Там и нынче что ни день гуляют, ну а после родин да ристалищ пир пойдет горой.- Посмотрим, как себя покажет рыцарь Дануси.- Э, да ведь они богатыри!.. Слыхали, как они рассказывали про свой поединок с двумя фризами?- Может, к нашему двору пристанут, вон о чем-то советуются.Мацько и Збышко в самом деле держали совет; старик не очень был рад, что все так сложилось; идя позади свиты и нарочно отставая, чтобы потолковать с племянником на свободе, он говорил ему:- Сказать по правде, никакого проку для тебя я во всем этом не вижу. Уж как-нибудь я пробьюсь к королю, ну хоть с этим двором, может, что-нибудь и заполучим. Очень мне хочется замок небольшой или городок заполучить... Ну да посмотрим. Богданец, само собой, выкупим, потому чем отцы наши владели, тем и мы должны владеть. Но откуда взять мужиков? Аббат поселил там новых, но ведь он их назад возьмет, а без мужика земле грош цена. Вот и смекай, что я тебе скажу: ты там обеты давай кому хочешь, но с паном из Мельштына иди к князю Витовту воевать против татар. Коли затрубят в трубы до родин, не жди, покуда королева родит и начнутся рыцарские ристалища, а выступай в поход, потому там может быть добыча. Ты знаешь, как щедр князь Витовт, а тебя он уже знает. Отличишься, богатые дары от него получишь. А что всего важнее - даст Бог, захватишь уйму невольников. Татар на свете тьма-тьмущая. В случае победы по полсотни, а то и больше на брата придется.Тут Мацько, алчный до земли и мужиков, размечтался:- Боже ты мой! Пригнать с полсотни невольников да поселить в Богданце! Расчистили бы кусок пущи. Поднялись бы мы оба. Знай, нигде так не разживешься, как там!Но Збышко покачал головой:- Эва! Наторочить конюхов, которые жрут конскую падаль и к земле не привыкли! Какой толк от них в Богданце?.. К тому же я дал обет добыть три немецких гребня. Где я их найду у татар?- Дал обет по глупости, такая и цена твоему обету.- А моя рыцарская честь? Как с нею быть?- А как было с Рынгаллой?- Рынгалла отравила князя, и отшельник разрешил меня от обета.- Так тебя в Тынце разрешит аббат. Аббат получше пустынника, тот не на монаха, а больше на разбойника смахивал.- Да не хочу я.Мацько остановился и спросил, видно разгневавшись:- Что ж будем делать?- Поезжайте к Витовту сами, я не поеду.- Ах ты, мальчишка! А кто к королю пойдет на поклон?.. И не жаль тебе моих косточек?- На ваши косточки дерево свалится, и то не поломает их. Да хоть мне и жаль было бы вас, все равно я к Витовту не поеду.- Что же ты будешь делать? Останешься сокольничим или песенником при мазовоцком дворе?- А разве плохо быть сокольничим? Коли вам слушать меня неохота, а поворчать приспичило, ну что ж, ворчите.- Ну куда ты поедешь? Что ж тебе, наплевать на Богданец? Ногтями будешь землю ковырять? Без мужиков-то?- Неправда! Ловко вы это придумали с татарами. Слыхали, что на Руси говорят? - татар, мол, столько найдешь, сколько их полегло в бою, а полонить никого не полонишь, потому в степи татарина никому не догнать. Да и на чём я буду гнаться за ними? Уж не на тех ли тяжелых жеребцах, которых мы захватили у немцев? Как же, догонишь на них! А какую добычу я возьму? Одни паршивые тулупы. То-то богачом вернусь в Богданец, то-то назовут меня комесом!В словах Збышка было много правды, и Мацько умолк; только через минуту он заметил:- Но тебя наградил бы князь Витовт.- Это ещё как сказать: одному он дает слишком много, а другому ничего.- Ну тогда говори, куда поедешь?- К Юранду из Спыхова.Мацько в гневе передернул пояс на кожаном кафтане и бросил:- А чтоб ты пропал!- Послушайте, - спокойно сказал Збышко. - Я говорил с Миколаем из Длуголяса, и он мне рассказал, что Юранд мстит немцам за жену. Я пойду на помощь ему. Ведь вы сами говорили, что мне не в диковину драться с немцами, что я знаю их повадки и знаю, как одолеть их. Да и там, на границе, я скорее добуду павлиньи чупруны, а вы знаете, что павлиний гребень какой-нибудь кнехт на голове не носит, - выходит, коли Бог поможет добыть гребни, то поможет взять и добычу. Ну, а тамошний невольник - это вам не татарин. Такого поселишь в бору, век не пожалеешь.- Да ты, парень, что, ума решился? Ведь сейчас нет войны, и Бог весть когда она будет!- Ах, дядюшка! Заключили медведи мир с бортниками и бортей не портят, и меду не едят! Ха-ха! Да неужто вы не знаете, что войска не воюют и король с магистром приложили к пергаменту свои печати, но на границе-то вечные стычки. Угонит кто-нибудь скотину, стадо, так за одну корову жгут целые деревни и осаждают замки. А разве не угоняют в неволю мужиков и девок? А купцов на больших дорогах? Вспомните старые времена, о которых вы сами мне рассказывали. Разве плохо было Наленчу, когда он захватил сорок рыцарей, ехавших к крестоносцам, посадил их в подземелье и не отпускал до тех нор, пока магистр не прислал ему полный воз гривен? Юранд из Спыхова тоже только тем и занят, и дело на границе всегда найдется.Минуту они шли в молчании. Тем временем совсем рассвело, и яркие лучи солнца осветили скалы, на которых было выстроено аббатство.- Бог везде может послать счастье, - смягчился наконец Мацько, - помолись, чтобы ниспослал тебе свое благословение.- Это верно, все в его воле!- И о Богданце подумай, ты ведь не уверишь меня, что хочешь ехать к Юранду из Спыхова не ради этой свиристелки, а ради Богданца.- Вы мне этого но говорите, не то я рассержусь. Не стану отпираться, гляжу не нагляжусь я на неё, не такой я дал ей обет, как Рынгалле. Случалось ли вам встречать девицу краше её?- Что мне до её красы! Лучше, как подрастет, женись на ней, коли она дочка могущественного комеса.Лицо Збышка осветилось юношеской доброй улыбкой.- И то дело. Не нужна мне ни другая госпожа, ни другая жена! Вот состаритесь вы и заноют ваши старые косточки, так ещё понянчите наших с нею детей.При этих словах улыбнулся и Мацько и ответил, совсем смягчившись:- Грады! Грады! Пусть же посыплются тогда градом детишки. В старости радость, по смерти спасение подай нам, Иисусе!