Обучение Эразма

Пробудившись утром на липких простынях, Эразм не сразу понял, в чем дело. Сон медленно таял, оставляя ощущение тепла. Юноша дремно шевельнулся: от удовольствия тело казалось разморенно-тяжелым. Уютная стлань ласкала кожу.

Позднее, когда Пилей откинул стлань, то мигом обо всем догадался и отправил Делоса звонить в колокол, а мальчишку-гонца – во дворец: тот умчался сверкая пятками.

Эразм встал, затем опустился на колени, припав лбом к каменному полу. Он не решался поверить, но в груди расцветала надежда. Всем своим существом он осознавал, что простыни забирают с его ложа, бережно сворачивают и перевязывают золотой лентой в знак того, что наконец-то – ну наконец-то! – это случилось.

«Тело не поторопишь, – мягко сказал ему однажды старик Пилей. Эразм вспыхнул при мысли, что томление отразилось у него на лице. Но ведь он желал этого каждую ночь, желал, чтобы это случилось прежде, чем взойдет солнце, и он станет на один день старше. С недавних пор томление изменилось: пением перебираемых струн оно разносилось по всему телу.

Над садом Нерея зазвенел колокол: это Делос дергал за веревку, и Эразм с бешено бьющимся сердцем поднялся, чтобы проследовать за Пилеем в купальни. Он чувствовал себя слишком высоким и нескладным.

Он был слишком взрослым для случившегося – на три года старше самого старшего из носивших ученические шелка до него. И это вопреки страстному желанию, чтобы тело наконец должным образом засвидетельствовало его готовность.

В купальнях стало душно, потому открыли паровые краны. Сперва Эразм отмокал в купели, затем его положили на белый мрамор – кожа пропарилась так, что теперь словно пульсировала от клубящихся в воздухе ароматов. Лежал он в смиренной позе, скрестив руки над головой. Порой ночами Эразм отрабатывал эту позу у себя в комнате, словно стараниями мог воплотить мечту в жизнь. Его тело расслабилось на гладком камне.

Эразм грезил об этом миге. Поначалу с волнением, потом с нежностью, а спустя годы – с томлением. Он грезил, как во время ритуальных процедур будет лежать неподвижно, совершенно неподвижно. Как под конец церемоний запястья ему свяжут золотой лентой со стлани, а его самого переложат на крытые носилки с подушками. Грезил, что ленту завяжут воздушным узлом, какой, кажется, способен развязаться от малейшего вздоха, а значит, шевелиться будет нельзя. Он грезил, что его недвижным отнесут во дворец, где начнется обучение. Неподвижную позу он тоже отрабатывал, сводя запястья и лодыжки вместе.

Из купален Эразм выбрался разомлевшим, размякшим от жары, и, когда склонил колени в ритуальной позе, тело было гибким и податливым. Нерей, хозяин сада, расправил простыни, все восторгались пятнами, коленопреклоненного Эразма обступили младшие мальчики с ласковыми прикосновениями и дарами – его целовали в щеки, вешали ему на шею венки из белой ипомеи, затыкали за уши ромашки.

Представляя себе этот ритуал, Эразм не мог представить, что проникнется каждым его мгновением: скромным букетиком, который протянул Делос; дрожащим голосом старого Пилея, произносящего священные слова. Скорое расставание делало каждую мелочь необыкновенно дорогой. Переполняемый чувствами, Эразм поднялся с колен. Ему хотелось крепко обнять Делоса на прощание. Хотелось броситься вон из тесной комнатки с голой кроватью, которую он покинет навсегда. И свои маленькие сокровища ему тоже придется покинуть, например, вазу с цветами магнолии, что стояла на подоконнике.

Эразм вспомнил день, когда колокол звонил для Каллия, вспомнил долгие объятия – прощаясь, они не хотели друг друга отпускать. «Скоро колокол прозвонит и для тебя, – сказал тогда Каллий. – Я точно это знаю, Эразм». С тех пор минуло три лета.

Желанный момент не наступал так долго, а сейчас события развивались слишком стремительно: младших отослали с вестью; засовы отодвинулись, двери распахнулись.

Тут в переднюю вошел мужчина.

Эразм понял, что вновь опустился на колени, лишь коснувшись лбом холодного мрамора. Угрожающий силуэт застывшего на пороге поверг его на пол. Эразма поразили темные волосы, обрамляющие лицо с хищными, как у орла, чертами. Бицепсы, бугрящиеся под кожаными ремнями, загорелые бедра, не скрытые ни высокими сандалиями, ни кожаной юбкой, – все источало силу. Эразм хотел посмотреть снова, но не решился оторвать взгляд от мраморных плит.

Пилей обратился к гостю с подобающим почтением: сказывалась прежняя служба при дворе, но Эразм едва его слышал. Кожа пылала огнем, и он не улавливал сути разговора. Не ведал он, и сколько времени прошло, прежде чем мужчина ушел, и Пилей стал уговаривать его поднять голову.

– Ты дрожишь, – сказал Пилей.

– Это был... господин из дворца? – В собственном голосе Эразм расслышал легкое потрясение.

– Господин? – добродушно переспросил Пилей. – Это воин, который будет сопровождать и охранять тебя по дороге во дворец. В сравнении с твоим господином он как дождинка в сравнении с грозой, которая прилетает с океана и раскалывает небо.

Лето выдалось жарким.

Под безжалостно палящим солнцем стены, дорожки и лестничные ступени постепенно нагревались, а ночью мрамор отдавал тепло, как свежеобожженный кирпич. Океан, видимый с внутреннего двора, при каждом приливе словно отступал от сухих скал.

Дворцовые рабы-ученики охлаждались, как могли: прятались в тени, отрабатывали мастерство владения веером, окунались в бодрящую воду купелей, морскими звездами растягивались у открытых бассейнов и, лежа на горячих гладких камнях, обрызгивали друг друга прохладной водой.

Эразму жара нравилась. Ему нравилось, что в такую пору сложнее учиться и сосредоточиваться. Ведь обучение во дворце должно быть сложнее, чем в садах Нерея. Эти сложности стоят золотой ленты на шее, символизирующей золотой ошейник, который он заслужит по окончании трехгодичной подготовки. Они стоят золотого значка, который носит на плече Эразм, – почти невесомого, с гравировкой в виде львиной головы – эмблемы его будущего господина. Стоило Эразму подумать об украшении, как сердце его трепетало от радости.

Утренние уроки Эразму давал Тархон в маленьком тренировочном зале, полном приспособлений, которые он никогда не использовал, потому что все время от восхода солнца до полудня посвящалось отработке трех поз. С совершенно равнодушным видом Тархон делал замечания, и Эразм не без труда исправлялся. После каждой серии поз наставник командовал: «Снова». Потом, когда удерживать положение становилось невмоготу – когда мышцы начинали болеть, когда волосы намокали, руки и ноги скользили от пота, – Тархон коротко повторял: «Снова».

– Значит, самый прекрасный цветок Нерея наконец расцвел, – сказал Тархон в день прибытия Эразма и провел планомерный, тщательный осмотр. Тархон стал ему Первым наставником. – Внешность у тебя исключительная, – вещал он бесцветным голосом. – Это качество врожденное, хвалы за него не жди. Ныне обучаешься ты для службы королевскому семейству. Чтобы стать их слугой, одной внешности не достаточно. К тому же ты взрослый, старше самого старшего из моих учеников. Нерей надеется, что кого-то из его рабов изберут для Первой ночи, но за двадцать семь лет он выпестовал лишь одного подающего надежды кандидата. Остальных отправляют прислуживать в купальни и за столом.

Сначала Эразм не понимал, ни что ему говорить, ни что делать. Каждый болезненный миг в душном мраке крытых носилок он заставлял себя лежать спокойно. Тело покрылось испариной: так страшно было оказаться в большом мире. В большом мире за пределами садов Нерея – уютных, укромных, вмещавших все, что Эразм знал о жизни. Он радовался, что носилки крытые, что плотный полог не пропускает свет. По задумке защищающий от чужих сальных взглядов, полог стал единственным заслоном от непонятного огромного пространства, от отзвуков чужих голосов, криков, шума; от света, ослепившего его, когда полог откинули.

Зато теперь дворцовые закоулки стали не менее привычными, чем дворцовые порядки. Когда колокольный звон возвестил о наступлении полудня, Эразм коснулся лбом мраморного пола, произнес ритуальные слова благодарности. Руки и ноги дрожали от усталости – пошатываясь, Эразм отправился на послеполуденные уроки: языки, этикет, церемониал, массаж, декламацию, пение, игру на кифаре...

Однако, выйдя во внутренний двор, он окаменел от ужаса.

Разметавшиеся волосы. Безвольное тело. Кровь на лице Ифегина, растянувшегося на низких мраморных ступеньках. Один наставник придерживал ему голову, еще двое, заметно встревоженные, склонились над ним. Одеждами из цветного шелка они напоминали экзотических птиц.

Любопытные рабы-ученики обступили Ифегина полукругом.

– Что случилось?

– Ифегин поскользнулся на ступеньках. – Пауза. – Думаешь, его Аден толкнул?

Шутка получилась ужасная. При дворце обучались дюжины рабов, но золотые значки носили лишь четверо, а золотые значки короля – лишь Аден и Ифегин.

– Эразм, отойди, – сказал кто-то рядом.

Ифегин дышал – его грудь поднималась и опускалась. Кровь капала с подбородка, пачкая шелк ученических одежд. Похоже, он шел на урок игры на кифаре.

– Эразм, отойди.

Эразм смутно почувствовал, как кто-то коснулся его руки. Он поднял голову, подслеповато оглянулся и увидел Каллия. Встревоженные наставники подняли Ифегина и понесли во дворец. Там они и придворные лекари его осмотрят.

– У Ифегина все будет хорошо, правда?

– Нет, – отозвался Каллий. – Шрамы останутся.

Эразм никогда не забудет, как во дворце встретился с ним вновь: раб-ученик, простершийся на полу перед его наставником, поднялся. Умопомрачительно красивый, с копной темно-русых кудрей и широко посаженными голубыми глазами. В красоте Каллия всегда было что-то непостижимое; его глаза напоминали недосягаемое синее небо. «Только взглянешь на него – захочешь обладать им», – вечно говорил Нерей.

– Это Каллий, – сказал Аден, поджав губы. – Можешь сохнуть по нему, сколько влезет. По нему тут все сохнут. А он ни на кого и не смотрит. Считает себя самым лучшим.

– Эразм?.. – удивился Каллий. Он замер точно так же, как Эразм; уставился перед собой точно так же, как Эразм; а мгновением позже крепко его обнял и прижался щекой к щеке – то была единственно допустимая ласка для тех, кому запрещены поцелуи.

Аден уставился на них, разинув рот.

– Ты здесь, – сказал Каллий. – Тебя готовят для принца.

Значок отличия Эразм заметил и у Каллия, только гладкий, без львиной головы.

– И меня, но для другого, – объяснил Каллий. – Для Кастора.

Они не расставались ни на миг, как в садах Нерея, словно и не было трех лет разлуки. «Они как братья», – улыбались наставники своему умилительному сравнению: молодые рабы относились друг к другу точь-в-точь как их венценосные господа.

Вечерами и в перерывах между уроками они беседовали, как казалось, обо всем на свете. Негромким серьезным голосом Каллий говорил на самые разные темы – о политике, искусстве, мифологии, а еще он всегда знал лучшие дворцовые сплетни. Эразм, поначалу смущаясь, впервые говорил о своих самых сокровенных чувствах, об успехах в обучении, о желании угодить.

Изливая душу, Эразм понимал, что по-новому воспринимает красоту Каллия. И что тот превосходит его во всем. Немудрено, ведь Каллий, хоть и ровесник, по обучению опережал Эразма на три года. Просто ученические шелка примеряют в разном возрасте, который определяется не годами. «Тело знает, когда оно готово».

В обучении Каллий опережал всех. У однокашников он вызывал либо восторг, либо зависть, а сам держался особняком. Причем высокомерием он не страдал и частенько помогал младшим. Бедняги краснели, терялись и тушевались, хотя по-настоящему Каллий с ними не разговаривал, ограничиваясь дежурными фразами. Эразм не представлял, почему Каллий его выделял, но очень этому радовался. Когда освободили комнату Ифегина, а его кифару отдали кому-то из новеньких, Каллий сказал:

– Его назвали в честь Ифигении, это имя означает «самый верный». Но если ты падаешь, твое имя никто не помнит.

– Ты не упадешь, – со всей серьезностью заверил Эразм.

В тот день Каллий плюхнулся на траву в тени и, вытянув ноги, положил голову на колени Эразму. Он закрыл глаза, и его длинные ресницы коснулись щек. Эразм едва шевелился, не желая его тревожить и не зная, куда девать руки. Слишком остро он чувствовал сердцебиение Каллия и тяжесть его головы у себя на коленях. Беззастенчивость Каллия очень радовала и очень смущала Эразма.

– Сидеть бы так с тобой вечно, – тихо сказал Эразм и тут же покраснел. Темная прядь упала Каллию на гладкий лоб. Эразму хотелось потянуться и поправить ее, да не хватило смелости. Вместо этого с губ сорвались смелые слова.

Сад наполняли летний зной, птичьи трели, мерное жужжание насекомых. Стрекоза села на стебель перца. Наблюдая за ней, Эразм еще острее чувствовал близость Каллия.

– Я начал готовиться к Первой ночи, – не открывая глаз, мгновение спустя сообщил Каллий.

Сердце у Эразма вдруг забилось часто-часто.

– Когда?

– Меня подарят Кастору на возвращение из Дельфы. – Имя принца Каллий произнес с гонорификом, который употребляли все рабы, упоминая господ: благородный Кастор .

То, что Каллия готовят для Кастора, казалось странным, но по какой-то причине смотритель королевских рабов объявил, что его лучший ученик предназначается не наследнику короля, а Кастору.

– Тебе хотелось бы значок со львом? Ты лучший раб во дворце. И, как никто другой, заслуживаешь место среди королевской прислуги.

– Дамианос не берет рабов-мужчин.

– Иногда он...

– Я не вышел мастью. – Каллий открыл глаза, протянул руку и накрутил на палец локон Эразма.

По правде говоря, масть Эразма тщательно приводили в соответствие со вкусами принца. Волосы ежедневно ополаскивали ромашкой, чтобы придать им блеск и слегка осветлить, а кожу прятали от солнца. На заре отрочества, проведенного в садах Нерея, она была золотисто-кремовой, а сейчас стала молочно-белой.

– Это самый дешевый способ выделиться, – ворчал Аден, неприязненно разглядывая волосы Эразма. – Естественностью внимание к себе не привлечешь.

– Аден руку отдаст за светлые волосы, – сказал потом Каллий. – Он спит и видит значок принца.

– Зачем ему значок принца? Его же готовят для короля.

– Король болен, – объяснил Каллий.

Принц любил баллады и песни о войне, которые всегда оказывались длиннее и сложнее для запоминания, чем любовная лирика, которую предпочитал Эразм. «Гибель Инахтоса» целиком занимала четыре часа, «Гипенор» – шесть, поэтому, улучив свободную минутку, Эразм беззвучно декламировал: «Отрезанный от братьев, он Нисоса пытается сразить...», и «Двенадцать тысяч мужей в порыве едином...», и «Без устали мечом своим виктории Ламакос добывает». Эразм засыпал, повторяя бесконечные родословные героев, перечисляя их оружие и подвиги, которые Исагор упоминал в своем эпосе.

Однако в тот вечер, расстегивая свои шелковые одежды и подставляя тело прохладному воздуху, Эразм позволил себе отвлечься на стихи Лектона, томящегося по Арзесу: «В ночи нескончаемой жду...».

О Первой ночи шептались все.

Юношам редко доставались золотые значки. Они считались символом постоянного места среди королевской прислуги. Однако на деле значок символизировал нечто большее. Разумеется, для приватных услуг могли вызвать любого раба, приглянувшегося венценосной особе. Но значок гарантировал Первую ночь, когда раб попадал на королевское ложе.

Рабы со значком получали лучшие комнаты, максимальные привилегии и тщательнейшую подготовку. Не имевшие значка мечтали его заполучить и сутки напролет трудились, дабы себя проявить.

«В мужских садах проявить себя почти невозможно», – заявил Аден, потряхивая блестящими каштановыми волосами. В женских садах, разумеется, значки встречались чаще. Вкусы короля и двоих его сыновей были вполне предсказуемы.

После рождения Дамианоса в Акилосе не было королевы, которая выбирала бы рабов себе в прислугу. Гиперменестра, постоянная любовница короля, имела полные привилегии и держала рабов, согласно высокому статусу, но, по словам Адена, была слишком благоразумной, чтобы делить ложе с кем-то помимо короля. Девятнадцатилетний Аден в этом году заканчивал обучение, и о Первой ночи говорил как человек сведущий.

Укладываясь в постель, Эразм ощущал, каким чувствительным становится тело, но прикоснуться к себе не мог. Лишь имеющие особое разрешение могли трогать его там, чтобы обмыть в купальнях. Порой Эразму это нравилось. Нравилось томление. Нравилось, что он лишает себя чего-то в угоду своему принцу, – вот оно, строгое благонравие. Иногда ему хотелось без особых на то причин. Чувство самопожертвования и покорности усиливалось; Эразму хотелось, но хотелось и поступить, как от него ждут, – отчего он запутывался окончательно. Стоило представить, как он нетронутым опускается на ложе, и в опочивальню входит принц... Фантазия вытесняла все остальные мысли.

Неискушенный, необученный, Эразм не ведал, как все пройдет. Разумеется, он знал вкусы принца. Знал его любимые блюда, которые следует предлагать ему за столом. Знал его утренний распорядок, то, как он любит причесываться, какой массаж предпочитает.

Эразм знал... знал, что у принца много рабов. Смотрители говорили об этом с одобрением. Мол, аппетит у принца здоровый – любовники ему нужны часто, и рабы, и знать, если пожелается. Мол, это хорошо, принц любвеобилен, станет королем – обзаведется большой свитой.

Эразм знал, что глаза у принца бедовые, вечно голодные до нового. Знал, что о рабах его хорошо заботятся и постоянно держат их в форме – пока бедовые глаза высматривают очередную цель.

Знал, что, возжелав мужчину, принц редко требует раба. Скорее распаленным выйдет с арены и выберет себе бойца. Так, гладиатор с Истимы, продержавшийся на арене лишь двенадцать минут, сдался принцу, а потом провел у него в покоях целых шесть часов. Такие истории Эразм тоже слышал.

Разумеется, стоило принцу выбрать воина, и любой из них, словно раб, ему отдавался, ведь он был сыном короля. Эразму вспомнился воин, которого он видел в садах Нерея. Воображая, как принц его покрывает, он млел. «Невозможно даже представить силу, которой он обладает, – думал Эразм и содрогался всем телом. – Но однажды он возьмет меня».

Эразм сдвинул ноги. Каково будет принять удовольствие принца? Лежа нагим на кровати, он осторожно коснулся своей щеки – она пылала огнем. Воздух казался шелковым, кудри свесились на лоб, словно ветки. Эразм аккуратно убрал их с лица – и даже этот жест получился сверхчувственным, как медленное движение под водой.

Подняв руки над головой, Эразм представил, что его запястья связаны лентой, а тело во власти принца. Он закрыл глаза. Представил, как тюфяк прогибается под чьей-то тяжестью, увидел над собой расплывчатый силуэт воина. В ушах прозвучали слова из поэмы: «Арзес, в омуте страсти утопший...».

В ночь огненного празднества Каллий пел балладу об Ифигении, которая любила своего господина и ждала его, несмотря ни на что. Эразм почувствовал, как в горле встает ком и, не дослушав балладу, ушел в темный сад, где среди аромата деревьев гулял прохладный ветерок. И пускай в саду музыка была хуже слышна, – ему вдруг страшно захотелось увидеть океан.

При свете луны океан казался иным: темным, непостижимым, но Эразм ощущал его близость, его бескрайний простор. Выглянув из-за каменной балюстрады, Эразм почувствовал лихую свежесть ветра. Океан будто стал частью его существа. Слушая плеск волн, он представлял, как они брызжут на него, заливают сандалии, затягивают в пенный водоворот.

Никогда прежде Эразм не знал такой тоски и душевного смятения... Сзади подошел Каллий. Заметив товарища, Эразм поведал ему о чувствах, нахлынувших на него в первый раз.

– Я хочу переплыть океан. Хочу увидеть другие земли. Хочу увидеть Кортозу и Истиму. Хочу увидеть место, где ждала Ифигения, и дворец, в котором Арзес отдавался любовнику, – бесстыдно признавался Эразм, не в силах бороться с тоской. – Хочу понять, каково это...

– Жить в большом мире, – подсказал Каллий.

Эразм имел в виду не это и уставился на Каллия, чувствуя, что краснеет. С Каллием тоже было что-то не так: он подошел к нему, прислонился к каменной балюстраде и вгляделся в океан.

– Что случилось?

– Кастор вернулся из Дельфы раньше срока. Завтра моя Первая ночь.

Эразм повернулся к Каллию: тот стоял с отрешенным видом и смотрел на воду, словно на невообразимые ему, Эразму, дали.

– Я буду стараться, – неожиданно для себя выпалил Эразм. – Я буду стараться нагнать тебя. В садах Нерея ты обещал мне, что мы встретимся вновь, а сейчас я обещаю это тебе. Я приду во дворец, а ты будешь там фаворитом – каждый вечер станешь играть на кифаре за королевским столом, и Кастор не сможет без тебя жить. Ты будешь блистателен. Нисос сложит о тебе песни, каждый мужчина во дворце будет смотреть на тебя и завидовать Кастору.

Каллий промолчал. Пауза тянулась так долго, что Эразма смутили его собственные слова. А потом Каллий с надрывом произнес:

– Я хотел бы, чтобы первым у меня был ты.

Каждое слово, точно маленький фейерверк, сотрясало тело Эразма. Казалось, он снова лежит нагой, на своем тюфяке, в своей маленькой комнате, откровенно демонстрируя желание. Его губы беззвучно раскрылись.

Каллий попросил:

– Можешь... можешь обнять меня за шею?

У Эразма больно сжалось сердце. Он кивнул, а потом захотел спрятать лицо. От собственной дерзости кружилась голова. Он обнял Каллия за шею, ощутил атласную гладкость его кожи и закрыл глаза, чтобы только чувствовать. На поверхность сознания всплыли строки:

В зале колонном ко мне он приник,

Щекою своею прильнул к моей.

Счастье такое бывает раз в тысячу лет...

Эразм прижался лбом ко лбу Каллия.

– Эразм... – голос Каллия дрожал.

– Ничего страшного. Ничего страшного, пока мы не...

Пальцы Каллия легли ему на бедра. Прикосновение вышло осторожным, даже беспомощным; между их телами по-прежнему оставалось расстояние. Но получилось, словно круг замкнулся – Эразм обнимал Каллия за шею, Каллий держал его за бедра. Казалось, пространство между их телами заволок горячий туман. Эразм понял, почему на его теле есть три запретных места: сейчас все они болели от неутоленного желания.

Эразм почувствовал, как Калий прижимает его к себе, как их щеки соприкасаются, трутся друг об друга на одних ощущениях, но глаз открыть не смел. Всего на миг он растворился...

– Нам нельзя!.. – сдавленно вскрикнул Каллий и оттолкнул от себя Эразма. Чуть дыша, он согнулся пополам в двух шагах от него. Ветерок все так же теребил листву, а далеко внизу вздымались океанские волны.

Утром, когда праздновали Первую ночь Каллия, Эразм ел абрикосы.

Маленькие круглые половинки поспели идеально – недозрелая кислота сменилась сладостью. Абрикосы, инжир, начиненный кремом из меда и миндаля, куски соленого сыра, крошащегося на языке – праздничной едой угощали всех. Торжество Первой ночи, означавшей, что раб достиг пика своей карьеры, затмевало все виденное Эразмом в садах Нерея. Центром праздника был Каллий с краской на лице и золотым ошейником на шее. Эразм наблюдал за ним издалека, ни на шаг не отступая от данного ему обещания. Сам Каллий безупречно исполнял свои ритуальные обязанности. На Эразма он не взглянул ни разу.

– Он годится для короля, – сказал Тархон. – Никогда не понимал, почему Адраст решил отдать его Кастору.

«Твой друг произвел фурор», – шептали Эразму надсмотрщики следующим утром. А недели спустя: «Он украшение прислуги Кастора. Теперь он каждый вечер играет на кифаре за столом вместо Ианессы. Если бы король не болел, то возжелал бы его».

– Проснись! – Аден расталкивал Эразма.

– Что такое? – Эразм сонно потер глаза. Аден стоял на коленях у его узкой кровати.

– Каллий пришел. Кастор отправил его сюда с каким-то поручением. Он хочет тебя видеть.

Происходящее казалось сном, но Эразм торопливо натянул свои шелковые одежды, стараясь получше их застегнуть.

– Скорее, – подгонял его Аден. – Он ждет.

Вслед за Аденом Эразм выскользнул в сад и через двор направился к тропинкам, петляющим среди деревьев. Перевалило за полночь; в саду было так тихо, что Эразм расслышал звук океана, его мягкий ропот. Под босыми ногами чувствовалась тропинка. Лунный свет озарил знакомый тонкий силуэт. Каллий стоял меж высоких скал и смотрел на воду.

Эразм едва заметил, как отошел Аден. Щеки и даже ресницы Каллия густо покрыли краской, высоко на скулу поставили мушку, привлекавшую внимание к большим голубым глазам. Накрашенный так обильно, Каллий наверняка пришел сюда с дворцового развлечения, а то и прямо из покоев Кастора.

Никогда прежде он не казался таким красивым, как сейчас, в свете луны и медленно падающих в воду звезд.

– Я так рад тебя видеть... Рад, что ты пришел... – зачастил Эразм, счастливый, но неожиданно смущенный. – Я постоянно расспрашиваю о тебе смотрителей. А сам коплю интересные истории, думаю, нужно рассказать Каллию и об этом, и о том...

– Правда? – спросил Каллий. – Ты правда рад меня видеть? – Голос его звучал странно.

– Я соскучился, – ответил Эразм. – Мы с тобой не разговаривали... с того самого вечера. – Он слышал плеск волн. – С тех пор, как ты...

– Хотел полакомиться с принцева стола?

– Каллий?.. – удивился Эразм.

Тот нервно рассмеялся.

– Скажи снова, что мы будем вместе. Что ты станешь служить принцу, а я его брату. Расскажи про это.

– Не понимаю...

– Тогда я объясню, – пообещал Каллий и поцеловал его.

Эразм почувствовал, как Каллий приник к нему накрашенными губами, прижался зубами, скользнул ему в рот языком. Разум протестовал, но тело таяло, а сердце едва не разрывалось.

Ослепленный, оглушенный, Эразм цеплялся за свою тунику: только бы не упала. Застыв в паре шагов от него, Каллий сжимал в руке золотой значок, который сорвал у него с плеча.

Тут и накатило понимание того, то они натворили. Губы больно пульсировали, земля уходила из-под ног. Эразм потрясенно посмотрел на Каллия.

– Теперь ты не можешь служить принцу. Ты осквернен, – жестоко и резко проговорил тот. – Скверну не отмоешь, хоть часами оттирай в купальнях.

– Как это понимать? – раздался голос Тархона. Оказывается, его привел Аден.

– Он поцеловал меня, – заявил Каллий.

– Это правда? – Тархон схватил Эразма за руку и больно ее сжал.

– Не понимаю... – пролепетал Эразм. Он ничего не понимал, даже когда услышал голос Адена:

– Это правда. Каллий даже пытался его оттолкнуть.

– Каллий!.. – выпалил Эразм, но Тархон запрокинул ему голову и в лунном свете увидел, что губы его перемазаны красной краской Каллия.

– Он твердил, что не может меня забыть, – сказал Каллий. – Что хочет быть со мной, не с принцем. Я объяснил, что это неправильно, а он сказал, ему плевать.

– Каллий... – повторил Эразм.

– Как ты мог?! – Тархон потряс его за плечи. – Хотел, чтобы Каллий потерял свое место? Вместо этого ты сам себя погубил. Ты свел на «нет» труд дюжины людей, все то время и внимание, которое мы тебе уделили. В стенах этого дворца тебе не служить никогда.

Глаза Эразма отчаянно пытались перехватить взгляд Каллия, холодный и недоступный.

– Ты же сам сказал, что хочешь переплыть океан, – напомнил Каллий.

Три дня Эразм провел взаперти – наставники приходили и уходили, рассуждая о его дальнейшей судьбе. А потом случилось немыслимое.

Без свидетелей, без церемоний на шею Эразму надели золотой ошейник и обрядили в шелковые одежды раба, которые он еще не заработал и не заслужил.

Объявив Эразма обученным рабом на два года раньше срока, его отсылали прочь.

Дрожать он начал, лишь попав в комнату с белыми мраморными стенами в незнакомой части дворца. Звуки здесь отдавались странным эхом, как в огромной пещере с водой. Эразм попробовал оглядеться, но силуэты расплывалась, будто пламя свечи за волнистым стеклом.

На припухших губах до сих пор ощущался тот неистовый поцелуй.

Постепенно Эразм понял, что в комнате готовятся к чему-то важному. Рядом с ним были и другие рабы-ученики. Он узнал Астакоса и Нарсиса. Нарсис, простоватый, но очень добрый парень лет девятнадцати, золотой значок не получил бы никогда. Зато он мог прекрасно прислуживать за столом или, благодаря терпеливому отношению к младшим ученикам, однажды стать наставником.

Обстановка в комнате царила странная: снаружи то и дело доносились резкие звуки. То громче, то тише звучали голоса свободных людей, господ, в общество которых Эразма прежде не допускали.

– И так все утро, – шепнул Нарсис. – В чем дело, никто не знает. По слухам... во дворце были воины. Астакос говорит, что видел, как они выспрашивают у Адраста имена рабов, принадлежащих Дамианосу. Тех, кто носит значок со львом, увели прочь. Мы думали, ты будешь в той группе, а не здесь, с нами.

– Но где мы? Зачем нас... Зачем нас сюда привели?

– Так ты не знаешь? Нас отправляют за океан. Двенадцать учеников: юношей и девушек.

– На Истиму?

– Нет, вдоль побережья, в Вир.

На миг Эразму показалось, что звуки извне стали громче. Где-то далеко лязгнул металл, потом еще раз. Что означает этот лязг, Эразм не понял и, посмотрев на Нарсиса, увидел его замешательство. У Эразма возникла глупая мысль, что Каллий точно знает, в чем дело, что нужно спросить у Каллия. Тут и начались крики.