9. Падшая любовь

Она стояла и смотрела ему в след. Он не мог так поступить с ней, просто не мог. Это же всё не правда, да? Чья-то плохая шутка? Сейчас он обернётся и скажет, что это дурной сон, а она, наивная, поверила. Скажет, что она зря так горько проливает слёзы, что всё это...

Но этого не происходило. Он отдалялся с каждым шагом от неё, не в силах обернуться.

Он не хотел, чтобы так произошло. Он просто раскрыл сердце и был добр, как она его учила, а его за это наказали. Бог сам учил быть добрым к другими созданиям, не быть высокомерным. И он не был, он хотел помогать смертным, но никому это не понравилось.

Не справедливо! Почему бессмертные, которые ведут себя намного хуже, остаются здесь, на Небесах? Почему их любят? Нужно дерзить и быть эгоистичным, как они? Нужно призирать смертных, как они, чтобы остаться здесь? Если бы он знал, чего лишится, то никогда бы так не поступил.

Он слышал её рыдания, чувствовал боль в её сердце, будто осколки стекла резали ему душу. Самому хотелось разрыдаться — но он не даст этим злорадствующим ангелам такого удовольствия. Его и так многие не любили — за характер, за способности, считали заносчивым и горделивым. Теперь, когда его изгоняли из Рая, они ликовали: освободилось место ближе к Отцу.

Он остановился у самых врат и взглянул на одного из херувимов — своего старого и верного друга. Единственного, кто не радовался чужому падению.

— Я могу подойти к ней, пожалуйста? — в шёпоте изгнанника слышалась мольба и отчаяние. Он не мог оставить её так — одну, среди этих змей. Херувим посмотрел на него с жалостью и кивнул. Ангел боролся до самого конца об исходе друга, но что может меньшинство против большинства? Правильно, ничего.

Он подошёл к совей возлюбленной и крепко обнял. Они не знали, будет ли возможность увидится снова, последняя эта их встреча или нет, выживет ли он. Никто из них не знал ответа на эти вопросы. Казалось бы, оба ведали знанием и пророчествами — но собственное будущее было скрыто от них пеленой неизвестности.

Он гладил её по волосам, пытаясь утешить, передать хоть каплю покоя. А она вцеплялась в его рубаху, рыдая в плечо, прикусывая губы до боли.

— Милая моя, — он поцеловал её в макушку и слегка отстранился, чтобы заглянуть в её глаза, но их яркая лазурь померкла — теперь они были серыми, как море перед штормом. — Мы ещё встретимся. Обещаю. — он улыбнулся, сдерживая собственные слёзы. Не сейчас, она не должна их видеть. — Ты же знаешь — я всегда держу слово.

Два Херувима стояли возле ворот и наблюдали за ангелами. Одному из них было противно и радостно одновременно. Он давно хотел избавится от этого гордящегося ублюдка и забрать сердце юной девушки. Другой же смотрел с тихой печалью, зная — они не проживут долго друг без друга.

— Живее! — крикнул первый Херувим, и голос его прозвучал, как удар хлыста.

— Всё будет хорошо, — тихо сказал он, снова глядя в её глаза — те самые, в которых любил теряться. Снял с шеи цепочку и положил ей в ладонь, сжав её пальцы в кулак. — Я сделал его, как только понял, что может случиться.

Она знала, почему он дарит его сейчас, и отчаянно не хотела верить. Всё должно было быть иначе. Это должен был быть лучшим моментом жизни, а не самым худшим. Кулон должен был олицетворять их любовь, а не быть напоминание возможной смерти.

— Нет, даже не думай о таком. Я знаю, что ты хотела получить подарок по-другому, но лучшего момента не представится, — он не сводил с неё глаз, бережно гладя по щеке, — пусть он будет напоминанием именно этого момента, самого тяжелого и худшего в наших жизнях. Пусть он будет олицетворением нашей любви, которая справилась и будет справляться со всеми трудностями. Пусть этот кулон будет моим обещанием вечно любить и оберегать тебя. Здесь, стоя перед тобой, я клянусь, что ни за что не брошу тебя, клянусь, что мы будем вместе. Пусть этот кулон будет свидетелем моих слов, и, если я нарушу их, он задушит меня во сне. Я люблю тебя всей душой, всем телом, всем своим существованием. И если мне суждено умереть, моим палачом будешь лишь ты — от другого я не приму смерть никогда.

Она хотела ответить, сказать столько же — но он мягко коснулся её губ своими, заглушив слова поцелуем. И ушёл.

Метатрон удержал сестру, рванувшуюся за любимым, — она не выжила бы внизу. Она билась, кричала, царапала брату руки — но была бессильна. Она не переживёт разлуки с ним...

А он стоял по ту сторону врат, подавляя жгучую нужду обернуться. Знать, что не сможет уйти, если увидит её слёзы. Либо падение, либо казнь — выбор невелик, но только в одном случае у них оставался шанс. И они выбрали его.

Херувим, оставшийся внутри, через ажур решётки положил руку на его плечо.

— Я прослежу за ней, чтобы ничего не случилось. А ты стань самым главным кошмаром этих ангелов и забери её себе.

— Спасибо, Намджун. За всё.

— У тебя есть несколько часов, пока здесь никого нет. Подумай, что будешь делать. — Намджун отошёл, но тихо добавил: — Я найду способ с тобой связаться.

Он знал, что друг давал ему возможность выплакаться — как тому маленькому ангелочку, каким он был когда-то. Хотя стоп — он больше не ангел. Крылья оторваны, путь домой отрезан, прежняя жизнь разбита. Кто же он теперь?

Он опустился на колени, и слёзы потекли на облака. В тот день люди впервые увидели солёный дождь — долгий и печальный. Плакала не одна душа. Но страдала — одна больше всех.

***

Самое прекрасное в осени — это дождь. Природа плачет и грустит оттого, что мало кто любит это время года. А ведь оно — самое щедрое на краски, самое пронзительное в своей печальной красоте. Но люди ворчат: слишком холодно, верните лето, не забирайте солнце и зелень. Осень грустит от этого — она так хотела поиграть с ними, показать им сказку в багрянце и золоте... а они любят только её сестёр.

Вот и сейчас за окном тихо стучал дождь, словно напоминая о нежной, непринятой грусти. Чонгук медленно открыл глаза и посмотрел на спящего рядом подопечного. Вчера демон не мог оторваться от своего смертного, боясь, что Тэхён — всего лишь мираж, поэтому Киму пришлось лечь вместе с ним, гладить по волосам и шептать, что он рядом. Он не понимал, что случилось с хранителем, но чувствовал — вряд ли это что-то хорошее. Да и Чонгук сам не мог понять.

Теперь у демона была возможность рассмотреть каждую деталь — родинку на щеке, мягкую складку у глаза, непослушные волоски на виске. Он видел, как медленно поднимается грудь Тэхёна, и тихо убеждался: смертный дышит, с ним всё в порядке. Но что это было тогда? Откуда тот резкий, пронизывающий зов? Ведь звать могут только смертные... Почему его собственное сердце билось так, словно потеряло половину себя? А душа будто закована в ледяные цепи?

Чонгук не знал ответов, но обязательно узнает — и очень скоро. Он не станет откладывать это в долгий ящик. А сейчас демон аккуратно убрал прядь, падавшую на глаза смертного, и замер, любуясь его профилем. Его подопечный прекрасен — Чонгук не станет лгать. Добрый. Мягкий. Будто демон и был создан для того, чтобы стать хранителем этой вечной растеряши.

Взгляд его был пристальным, изучающим, полным тихого восхищения. Сколько всего уже пережил этот мальчишка — а он всё держался, шёл вперёд, не сгибаясь. Чонгук так долго смотрел на него, что даже не заметил, как Тэхён открыл глаза и теперь смотрел в ответ.

Можно было отвернуться, что-то сказать — но ни один из них не захотел. Оба понимали: слова сейчас лишние.

За окном стучал дождь, в комнату проникал тусклый уличный свет, их согревала мягкая одежда и тяжёлое одеяло. Вот оно — спокойствие. Уют. Умиротворение. Один искал это всю жизнь. Другой даже не задумывался, что нуждается в этом. Но сейчас приоритеты менялись, как меняются цели и желания, когда находишь то, что важнее самого себя.

— Прости, — едва слышно прошептал Чонгук, обхватывая талию подопечного и зарываясь носом в его бок. Он помнил ту острую, холодную нить, что тянулась к нему в момент зова — и это было не самое приятное чувство. А что тогда чувствовал его смертный? Наверное, ему было очень больно.

Ким снова начал гладить демона по голове, не говоря ни слова. Не хотелось. Сейчас он больше переживал за состояние Чонгука — если хранитель не может позаботиться о себе, придётся это делать ему. Демон спас его, и не раз. Теперь его очередь отдавать долг.

Им обоим не хотелось вставать. Хотелось просто лежать так, вдвоём, забыть о том, кем они являются, забыть о вопросах, которых с каждым днём становилось только больше.

Иногда нужно просто очистить голову от мыслей — и тихо наслаждаться моментом. Пока за окном плачет осень, а в комнате тепло, и есть только это дыхание рядом, этот покой, этот шанс просто быть.

***

Треск огня в камине наполнял дом теплом и уютом. Никаких холодных белых тонов, мрачных чёрных или пугающих кровавых оттенков — только дерево, тёплый янтарь света и мягкие ткани. Множество пледов, подушек, глубоких кресел. Если не знать, кто здесь живёт, можно было бы сказать, что это дом обычного смертного, пытающий перенести осень в дом.

Дом стоял на самом краю опушки, отделённый ото всех — тихий, укрытый, хранящий тайны. Он помнил счастливые голоса, смех, шепот признаний. Для Чонгука это место было самым дорогим воспоминанием — здесь всегда царили любовь и покой, здесь время текло медленно и сладко.

Звонкий детский хохот и топот маленьких ножек вдруг оживили тишину. Маленький Чонгук носился по первому этажу, пытаясь спрятаться от матери, которая его искала. Шустрый, как лисёнок, он юркнул под лестницу, прикрыл рот ладошкой, сдерживая смех.

— Гуки, — мягкий голос спустился сверху вместе с легкими шагами. Женщина оглядела зал — она прекрасно знала все укрытия своего чертёнка, но обожала эту игру, обожала видеть его сияющую улыбку победы, — малыш, пора выходить. Они скоро придут.

Чонгук обожал этот дом и каждую секунду, проведённую здесь. Здесь он мог быть собой — болтать что вздумается, шалить, не скрывать ни единой мысли. Здесь было лишь одно правило: никаких крыльев, никакой магии. Сюда приходили только самые близкие, те, кто знал каждую тайну.

Мальчик выскочил из укрытия и встал за спину матери, широко расставив руки.

— Вот мой маленький! — она резко развернулась и поймала его в объятия, осыпая поцелуями щёки, лоб, нос.

— Мам... — протянул Чонгук, тая от этой нежности, которой не было в Аду. Там мама была строгой, гордой королевой. Здесь — просто мамой. Тёплой, мягкой, пахнущей корицей и дымком, — перестань... — он скривился, пытаясь вывернуться, но безуспешно. Она отпустила его только, когда на входе хлопнула дверь.

— Иди, садись. А я пока принесу какао и чай, — ещё раз чмокнув его в макушку, она направилась на кухню.

Чонгук уселся на пол прямо перед камином. Огонь, разведённый обычными спичками, завораживал его. Он был не таким, как у бессмертных — живым, трепещущим, смертным. Пламя людей могло погаснуть, закончить свой танец, и в этой хрупкости была своя горькая поэзия. Мальчик так засмотрелся на переливы языков, что не сразу заметил подошедшего Чимина — зарёванного, с опухшими глазами. Ангел бесшумно приник к его груди и снова разрыдался. Такие истерики случались часто, и каждый раз сердце Чонгука сжималось от боли.

— Он снова не придёт? — тихо спросил демон, поглаживая дрожащую спину.

— Я ужасный сын! Я одно сплошное разочарование!

— Он тебе это сказал? — маленький Чонгук усадил ангела к себе на колени, пытаясь утешить и понять, что же опять случилось.

— Я вижу это в его глазах. Он меня ненавидит, — ангел громко шмыгнул носом, и слёзы снова хлынули ручьём. Чонгук хотел помочь, но не знал как. Он говорил с мамой, но та лишь вздыхала: «Разговор с Эрасом бесполезен, сынок. Я пыталась». Всё, что он мог, — это быть рядом. — А ты... ты его любимчик!

— Неправда, — Чонгук гладил его по светлым волосам, — ты его преемник.

— Какая разница? Это не меняет того, что он смотрит на тебя иначе!

— Если бы я был любимчиком, то на твоём месте сидел бы я, а не ты, — он мягко отодвинул Чимина, чтобы посмотреть ему в глаза. — Да, он требовательный. Старый. Чёрствый. Гордый эгоистичный перфекционист. Он всегда был таким и из-за сына не изменится. Мы скорее увидим воплощение сказочных легенд, чем дождёмся от него капли тепла. Поэтому хватит лить слёзы из-за этого булыжника, — Чонгук сжал его щёки, вытянув губки бантиком, и нежно поцеловал в нос, — ты станешь лучшим ангелом на всём белом свете. Обещаю.

Чимин улыбнулся и снова прижался к демону, выражая благодарность. ЕЕму всегда было легче после разговоров с Чонгуком — тот умел найти нужные слова. Порой ангелу казалось, что они вдвоём стоят против всего небесного и подземного света.

— Эй, голубки мои, — Госпожа Розье облокотилась о косяк двери, любуясь картиной. Маленький ангелок и чертёнок, сидящие в обнимку у огня, ищущие в друг друге опору. Что может быть трогательнее? — время историй и легенд.

Она заняла своё привычное кресло для таких вечеров и спросила, что бы они хотели сегодня услышать. Чимин забрался к ней на колени, а Чонгук устроился на широкой подлокотнике, не отрывая взгляда от пламени.

— А можно... про нить судьбы? — тихо попросил ангел, и дьяволица ласково улыбнулась, кивнув. Этому малышу мог отказать только его отец.

— Что скажешь, Гуки? — получив кивок старшего, она начала рассказ. — Когда на землю ступила нога первого смертного, Кроули и Азраэль наблюдали за тем, как те, лишённые знания, пытаются выжить. Они видели, как смертные ищут пищу, борются за огонь, бегут от зверя. Жалость разъедала их сердца, но оба знали: помощь будет казнена. Первым сдался демон, вырвавший Еву из пасти тигра, когда Адам её покинул. Затем — ангел, не выдержавший вида умирающего от ран Адама. Кроули и Азраэль стали тайными спутниками смертных. Ему понравилось наблюдать, как Его творения заботятся друг о друге, спорят, пытаются понять, что лучше для младших. Он попросил у своей небесной портнихи прочную красную нить и связал ею Азраэля и Кроули с Евой и Адамом. Так появились первые хранители, привязавшиеся к своим подопечным, сами того не осознав. Азраэль потом долго плакал над каждым умершим, а Кроули скитался по Земле, не понимая, откуда в груди эта пустота и желание рыдать. Со временем смертных становилось всё больше, и за каждым нужен был присмотр. Тогда Он решил: у каждого человека будет хранитель. Каждому Он даровал красную нить, но та меняла свой цвет и структуру в зависимости от связи. Красный означал гармонию, синий — дружбу, а чёрный... чёрный — потерю.

— А мы можем сами выбирать себе подопечных? — Чонгуку было интересно, как подбирают хранителя для смертных. Все же разного характера, и эта нужно учесть.

— Да, но такие случае очень редко происходят. Таким как мы несвойственно углубляться в человеческие души, обычно мы довольствуемся тем, что есть.

— Но были же случаи?

— Были и заканчивались печально.

— Почему? — Чимин, уже почти спящий, приоткрыл глаза. — Расскажи.

— Хорошо, — Розье нежно провела рукой по его волосам, — когда бессмертный выбирает себе подопечного, он сам связывает себя нитью осознанно, так же, как и смертного. Такая нить особенна — её нельзя разрезать или развязать. Мы выбираем сердцем, а не разумом. Привязываемся сильнее, становимся уязвимее, нас обуревает больше страхов, ведь смертные — создания хрупкие. Они нуждаются в большей защите, и мы чувствуем это на уровне инстинкта. Смертный может умереть от пустяка, а мы — только от определённых вещей или... от Его руки.

— Мам, а что происходит, когда смертный умирает? Если обычная связь заставляет хранителя чувствовать боль то, что с такими происходит?

— Это и есть печальная часть, Гуки. Некоторым смертным дают выбор после смерти: отдых в Раю или новая жизнь в облике ангела или демона. Но таких — единицы. Чаще души просто перерождаются, забывая всё. А хранитель, выбравший своего подопечного... сходит с ума от тоски. Все, кого я знала, в конце концов накладывали на себя руки или искали смерти. Их разрывали истерики, бесконечные слёзы. Они дергали за эту нить снова и снова, но в ответ — лишь тишина. И это сводило их с ума.

— А если умирает хранитель? Что тогда с его смертным?

— Как я говорила, смертные хрупки. Поэтому Он стирает им память Они чувствуют потерю и тоску, но не понимали почему, — она с нежностью и любовью посмотрела на малышей. Один уже безмятежно спал у неё на груди, другой задумчиво смотрел на огонь. — Поэтому, мальчики, не выбирайте себе смертных — это слишком дорого обходится. Вы не вынесите, если с ними что-то случится. От одной только мысли, что они могут умереть, вы будете гореть в агонии.

Госпожа Розье поднялась, унося спящего Чимина в спальню. Ангел совершенно вымотался после очередной стычки с отцом. Чонгук же сидел на своём месте и пристально смотрел на пламя, пытаясь понять, как можно так сильно привязаться, что ты готов уйти следом за своим подопечным. Он знал, что связь крепкая и от потери становится грустно, но не до такой же степени.

Может выросту, пойму.

***

Он был в ярости. Почему на его цветочек началось массовое покушение. Раньше о его существовании знали лишь избранные — и этого было достаточно. Теперь же его сторожат мелюзга, которые даже с простейшей задачей не справляются. И он снова ничего не мог поделать — лишь наблюдать.

Девятнадцать лет назад он отпустил его и с тех пор следил за каждым шагом, каждым вздохом, каждой эмоцией — бессильный, скованный незримыми цепями. Он видел, как умирает она. Видел, как страдает его цветочек. И не мог ничего изменить. Убили бы либо сына, либо его самого. А он не мог допустить ничьей смерти. Он дал ей слово — присмотреть за их мальчиком и дождаться его возвращения домой. Это было единственное, о чём она попросила.

Сейчас он шёл к старому другу и соратнику с одним-единственным вопросом, который жёг изнутри.

— Какого чёрта, блять? — высокие врата открылись в слишком светлую комнату, хоть глаза выколи. Херувим обернулся на звук и с удивлением взглянул на гостя.

— Ты в Раю, следи за языком, — устало вздохнул Намджун, вновь обращаясь к пергаменту в руках.

— Почему именно он?

— Это ты мне должен ответить.

— В том-то и дело — я не знаю! — Херувим приподнял брови, глядя на измождённого друга, опустившегося в его кресло. — Из миллионов ангелов и даже демонов — достался именно блокировщик. Ничьи силы на него не действуют. Ты же был там, видел. Почему он выбрал его? Что творится в голове этого беса?

— Для начала — не оскорбляй демона среднего ранга. Чонгук весьма способный. Во-вторых — ты тоже там был.

— Я наблюдаю, Намджун, уже несколько месяцев и ничего не понимаю. Что ему нужно от моего цветочка?

— Ты вроде умный, — Херувим сел напротив, заглядывая в уставшие, полные грусти глаза. Когда друг делал такое выражение лица, Намджун был уверен: именно он вдохновил создателей на образ трогательных котиков, — но как дело касается твоего сына, ты тупеешь на глазах.

— Может, я просто не готов признать, что его пора отпускать? Хотя он даже не был по-настоящему моим... — мужчина тяжело вздохнул и уткнулся лицом в стол.

Сколько бы у него ни было власти, сколько бы верных друзей и подчинённых — выплакаться и поговорить о чувствах он мог лишь с одним. С тем, кто всегда подставлял плечо в самые тёмные времена. Ведь это Намджун когда-то поднял вопрос о союзе ангелов и демонов. Только благодаря ему он смог быть с ней.

— Может ты сможешь вернуть хотя бы себя на место его хранителя? — демон посмотрел на друга с отчаянием и надеждой. Это был его последний шанс, последняя надежда, но Херувим лишь покачал головой.

— Ты же знаешь — Чонгук сам его выбрал. Пусть и неосознанно, но выбрал. Я не могу развязать эту нить или как-то повредить ей, — он снова взял в руки пергамент, перечитывая строки, — и, насколько мне известно, связь со стороны Тэхёна только крепчает.

— Это меня и пугает! Он уже и видеть меня не хочет, через пару дней с этой мелюзгой и вовсе забудет про меня, — демон накрыл голову руками. Его сын — всё, что у него осталось. И теперь его пытается отнять сын похоти и разврата, так себе партия.

— Ты же общаешься с Розье. Поговори с ней. Кажется, она ещё не знает о случившемся.

— Ты с ума сошёл? Если она узнает — будет похуже восстания Люцифера, — Намджун устало покачал головой. Сколько раз он просил не произносить здесь это имя? Уже и счёт потерял, — она же убьёт меня, узнав, что я против. Счастье её детей — для неё главное.

— Но Чонгук не сможет без Тэхёна, а твой сын — смертный, — демон мгновенно вскочил, угрожающе подняв указательный палец.

— Если ты ещё раз заикнёшься, что мой сын может умереть, — его голос стал низким и опасным, — я лично задушу тебя голыми руками.

Намджун лишь усмехнулся — зная, что это не пустые слова.

***

Они лежали в постели, оба не желая шевелиться, не видя в этом ни смысла, ни нужды. Чонгук всё так же уткнулся лицом в живот своего подопечного, дыша ровно и глубоко, а Тэхён медленно водил ладонью по его спине, устремив задумчивый взгляд в потолок.

Что вообще происходит? Почему Чонгук резко изменил своё отношение ко мне? Раньше он то и дело подкалывал, дерзил, отпускал колкости, флиртовал — а сейчас вёл себя как ранимый котёнок, жаждущий тепла и ласки. Может, у демонов тоже бывают свои периоды, меняющие настрой? У животных — брачный сезон, у людей — эмоциональные качели, осенняя хандра... Почему бы не быть чему-то подобному и у бессмертных? Ведь все мы — творения одной руки.

— О чём думаешь? — прохрипел Чонгук, чувствуя лёгкое смятение в чужом сознании.

— Где сейчас Чимин и что с ним, — не надо, чтобы Чон знал, что все мысли Тэхёна сейчас только о нём, — его уже больше недели не видно.

Чонгук приподнялся на локтях и заглянул в глаза подопечному. Врёт или нет — неясно. Во взгляде смертного читалась лишь пустота, все эмоции тщательно спрятаны. Интересно, это дар или навык? Демон прищурился, пытаясь уловить хоть намёк, малейшую зацепку... Но нет. Лишь недоумение — почему Чонгук так пристально смотрит.

— Не переживай. Это же Чимин — найдётся. Погуляет, погрустит и снова будет носиться вокруг тебя, как наседка.

Поганый смертный.

Тэхён встряхнул головой, не желая слышать чужие мысли. Юнги сказал, что нужно научится контролировать это, но как? Чужие мысли просто всплывали, а про свои он и не знал, слышат ли их.

— А что вообще с ним случилось? Я не помню, о чём был разговор.

— Безответная любовь. По которой он страдал с самого младенчества, — Чонгук тяжело вздохнул. Не хотелось вспоминать о друге, бросившем его подопечного, и портить редкий момент тишины.

Тэхён смутно помнил обрывки той ссоры, но чётко врезались в память не слова, а пощёчина и взгляд Чимина. Ангел кричал, что ему нужна помощь, а в ответ получил нож в сердце — от самого близкого человека.

— Мне надо идти, — Чонгук резко вскочил с кровати, оглядываясь, словно прислушиваясь к чему-то внутри. Его звали. Сердце сжималось, в висках стучало, а руки будто горели синим пламенем.

Тэхён тревожно наблюдал, как хранитель схватился за голову.

— Ты остаёшься здесь и ждёшь меня. Не знаю, насколько долго, — его дыхание участилось, слова звучали отрывисто, — меня не будет, но ты не уходишь домой. Это твоя квартира. Понял? — Тэхён лишь успел кивнуть, как Чонгук рванул к двери и выбежал на лестничную площадку.

То, что подопечному точно не стоило видеть, — это как он исчезает. Ноги вспыхнули первыми, затем пламя охватило всё тело. Так умела делать только она. И теперь предстояло догадаться — почему. Из-за обиды? От скуки? Или случилось что-то серьёзное?

Когда Чонгук полностью растворился в синем огне, на его месте остался лишь лёгкий дымок и запах гари.

Мама не ждёт.

Примечание от автора: 

Глава получилась маленькой, но зато мы постепенно узнаём историю жизни родителей Тэхёна, а там, извините меня, намного тяжелее, чем жизнь самого смертного

Буду рада отзывам) 

ТГ: https://t.me/alfecca_lupin (Альфи)