Глава 10

После вечерних событий мне никак не хочется спускаться на землю. До самого утра я сочиняю новую песню – «You and me». Мне кажется, это лучшее, что я написала за всю свою жизнь. Песня получается сложной, глубокой и тонкой. Наконец-то я достигла того, к чему всегда стремилась. По крайней мере, очень на это надеюсь. Я засыпаю с широкой улыбкой на лице, когда солнце уже встает.После ужина заходит Айрин. Мы валяемся на моей кровати. Потом я беру гитару. Мнение подруги очень важно для меня; интересно, что она скажет о моей новой песне. Итак, я пою, изливаю всю душу. Но когда поднимаю глаза, чтобы посмотреть, как Айрин мне сопереживает, вижу: она где-то далеко. Улыбается, глядя в телефон, пальцы бегают по клавиатуре. Я перестаю петь и откладываю гитару.– С кем ты переписываешься?Она отрывается от телефона, морщится и прячет его под одеяло.– А? Ни с кем. Извини.– Айрин! – произношу я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более угрожающе.Она пожимает плечами и бормочет что-то невнятное.– Чего-чего?Снова бормотание.– Ни слова не могу разобрать. Можешь говорить четче?– Сыльги! – выкрикивает она наконец. – Я с Сыльги тискалась!Не могу сдержать улыбку.– Заткнись! – рычит Айрин.– А я ничего и не говорю! – отвечаю я, улыбаясь еще шире.– Заткнись! – повторяет она.Я прыскаю со смеху:– Да я же ни слова не сказала!Айрин краснеет как свекла и прячет голову под одеяло. Оттуда доносится:– А она типа ничего, да?– Она очень милая! И вкус у неё хороший, раз она влюбилась в тебя. Мне даже её чили-кон-карне понравилось.– Вот тут ты врешь, и мы обе это знаем. Чили было невозможно проглотить, – возражает Айрин под одеялом.– Зато все остальное точно правда.Значит, моя подруга дала Сыльги шанс. Я искренне рада, но эту радость перевешивает беспокойство: как отец воспримет то, что у меня появился кто-то? Который, между прочим, не знает о моей пигментной ксеродерме. Наверное, папа захочет немедленно с ней увидеться и как пить дать выдаст мой секрет. И не будет у меня больше никакой девушки. Уродливая тень болезни повиснет над нашими головами и все разрушит. У Лисы и так сейчас проблем предостаточно. Не хватало ей только меня с моим стремным диагнозом. Нет, нельзя допустить, чтобы все пропало, едва зародившись.У меня созрел план, для реализации которого понадобится помощь Айрин. Вчера я вполне успешно изображала нормальную девчонку: играла в пиво-понг и тайком целовалась с девушкой на яхте, не принадлежащей ни мне, ни ей. А раз так, то почему бы не продолжить игру?– Можно, я скажу, что пойду сегодня вечером к тебе? На самом деле мы с Лисой договорились встретиться.Айрин сбрасывает одеяло с головы и выпрямляется:– Хочешь, чтобы я помогла тебе обманывать отца, пока ты проводишь время с Лисой? – Готова поклясться: она еле сдерживает слезы, хотя обычно ее нелегко заставить плакать. – Горжусь тобой.– Странное дело, но я как будто тоже собой горжусь, – улыбаюсь я.– Иди. Иди проверни это прямо сейчас, – Айрин подталкивает меня ногой, пытаясь спихнуть с кровати, – пока у тебя запал не кончился.Я делаю глубокий вдох и спускаюсь по лестнице. Отец у себя в каморке. Перебирает портфолио фотографов. У меня возникает странное и неприятное чувство: как будто он может видеть, что делается в моей голове.– Чем занимаешься? – спрашиваю я, решив начать издалека.– Оцениваю работы.Он берет фотографию летящей птицы и рассматривает ее на свету. Мне нравится. Я бы поставила «A».– Ты же не любишь ставить оценки за творческие работы, – говорю я, повторяя то, что слышала от него самого тысячу раз.Прежде чем врать, нужно не спеша подготовить почву.– Для меня это ужасная пытка, а куда деваться? – улыбается он, откладывая снимок. – Как вчерашняя вечеринка?– Хорошо, отлично! – начинаю я, но вовремя торможу: незачем ему знать, что я веселилась от души. Будет больше вопросов, а значит, придется больше врать. – Хотя, пожалуй, скучновато. Неплохо, но ничего особенного.Папа смотрит на меня как-то странно. Лучше не пытаться расшифровать этот взгляд.– Познакомилась с кем-нибудь?– Что? Нет… в смысле, да. Много было интересных ребят, – мямлю я. – Но чтобы кто-нибудь особенно интересный – нет. Все одинаковые. Значит, по логике, ничего интересного…Папа приподнимает бровь, но, как ни странно, непохоже, чтобы он что-то заподозрил. Я приклеиваю на лицо улыбку до ушей и перехожу к делу, пока нервы не сдали окончательно:– Не возражаешь, если я сегодня схожу к Айрин?– Конечно иди, – беспечно говорит отец и снова погружается в изучение фотографий.Я направляюсь к двери, пока все не сорвалось.– Здорово! Тогда я пошла. Прямо сейчас. Пешком. На мне как раз кеды. Для прогулки самое то. Айрин сейчас идет. Она душ принять решила: перепачкалась мороженым у себя в кафе. Теперь отмыться нужно. Быть чистой хорошо. Я-то хорошая. Во всяком случае, чистая. Люблю тебя!– А я тебя еще больше! – кричит папа мне вслед.Обычно в таких случаях мы отвечаем друг другу: «Это невозможно!» – но теперь я возвращаюсь и вместо стандартной фразы говорю:– Я тебе врала.– Ты несла такую ахинею, что я догадался.Я сажусь рядом с папой на диван.– У меня свидание с девушкой. Её зовут Лалиса Манобан. Она очень милая. Ты её не знаешь, но, когда узнаешь, она тебе понравится. А мне она уже нравится. Очень.Отец стискивает зубы. Трудно сказать, злится он или просто взволнован. Возможно, и то и другое.– Ты сердишься? – спрашиваю я мягко.– Не очень-то приятно, когда дочь тебя обманывает.У меня екает в животе. Ненавижу разочаровывать папу, ведь он буквально от всего в жизни ради меня отказался.– Ты же знаешь, мне можно говорить обо всем, – прибавляет он.– Да, знаю, – отвечаю я, опуская голову. – Извини.Папа немного смягчается:– Спасибо, что хоть теперь сказала. Позволь спросить: ты точно ей доверяешь?Я киваю. Лисе я доверяю целиком и полностью. Вчера она провожала меня и, вспомнив, что папа чутко спит, остановилась в квартале от моего дома. А на вечеринке ни на шаг от меня не отходила, чтобы я не чувствовала себя брошенной среди незнакомых людей. В какую бы игру мы ни играли, она избавляла меня от необходимости пить. Всем этим Лиса и заслужила мое доверие. А еще тем, как смотрела на меня – до и после того, как мы целовались.– На сто процентов.Долгая пауза.– Думаю, она мне не понравится.Я мотаю головой:– Не может быть!– А она знает о…Я опять мотаю головой. Папа открывает рот, но я, опережая его, вскрикиваю:– Я ей еще не сказала! Потом скажу!Папин голос опять становится твердым, даже еще тверже, чем прежде:– Меня беспокоит то, что она не в курсе.В горле разбухает ком. Нет, я не должна себя жалеть. По крайней мере, сегодня, когда все может сложиться так хорошо.– Я скажу ей, папа. Обещаю. Просто мне нужно еще немного времени. Еще немного побыть человеком, а не просто медицинским случаем.– Ох, Дженни!Сейчас у отца такой вид, будто он и сам вот-вот заплачет. Я понимаю, что он хочет меня защитить: от болезни, от душевной травмы, если Лиса, узнав мой диагноз, меня бросит. От смерти, наконец. Но мы оба, и я, и папа, также понимаем, что он бессилен перед всем этим. Он чувствует себя беспомощным, не способным спасти свою маленькую девочку. Думаю, для любого отца ничего не может быть хуже.Я пожимаю плечами. Глаза у меня на мокром месте. Папины челюсти словно превратились в камень. Мы смотрим друг на друга.– Я знаю, что ты не просто медицинский случай.– Ну а кроме тебя, об этом не знает почти никто, – шепчу я, безуспешно стараясь подавить горькое чувство.Папа вздыхает и качает головой:– Как ты понимаешь, я должен с ней встретиться.– Встретишься обязательно, только через несколько дней. Как будто ты отец нормальной девушки, – говорю я и жду: господи, лишь бы она согласился!Он кивает. Я кидаюсь ему на шею. В эту секунду спускается Айрин.– Привет, мистер Ким! Вы не против, если мы с Дженни потусим у меня допоздна? – спрашивает она, как бы невзначай улыбнувшись.До чего же она убедительно врет! Определенно нужно брать у нее уроки.– Я раскололась, – говорю я.– Уже? – Она смотрит на часы. – И десяти минут не продержалась!Я пожимаю плечами:– Что тут скажешь? Я в этом деле новичок.Айрин качает головой:– Дженни, ты безнадежна. Ладно. Хорошо тебе повеселиться. А мне нужно на работу.