Мёртвое рандеву

С удивительно лёгкой душой я вошёл на территорию кладбища. Завораживающее место. Кажется, тут должен витать смрадящий трупный газ, но отовсюду пахнет лишь цветами в венках. Даже надгробные плиты, возвышающиеся над могилками, не выглядели удручающе. На некоторых из них можно было прочитать не только общие данные и дату смерти. На первой попавшейся табличке я прочёл: “Любимому отцу, брату и деду.” Над этой надписью выгравированный портрет круглолицего улыбающегося старика. Старость отпечаталась на нём россыпью морщинок, особенно на носогубных складках и внешних уголках глаз. Рядом с ним не менее круглое личико супруги. Её же лицо выглядело куда более гладким, а тонкие губы излучали нежную любящую улыбку. Седые кудри на портрете были собраны в объёмный пучок, но отдельные локоны выбивались небольшими изогнутыми антеннами. Где-то на небесах они воссоединились и вновь живут душа в душу, и даже веточки проросших позади надгробий непонятных деревьев сплелись между собой.

Во время заката я бывал на кладбище впервые и могу сказать, что это чарующе, как оранжевые блики играют сквозь пышные кроны посаженных везде дубов, а живые изгороди, что обрамляли некоторые семейства, будто обволакивали языки пламени. Обычно кажущееся холодным от утреннего или дневного света, сейчас кладбище было поразительно уютным. Я даже почувствовал разливающееся по коже тепло, которого не могло быть.

Нужно было пройти до православной церкви, что находилась значительно западнее главного входа, куда я и направлялся. Большое количество людей шло мне навстречу. Светлые крепкие мужчины, хрупкие старушки и боевого вида бабушки с авоськами, тучные женщины в футболках с забавными надписями, а также молодые девушки с неестественно нерадостными улыбками, укутанные в платки. У меня же на груди висел крестик. Самый обычный, который повесили мне на шею ещё при крещении. Всегда скептически относился к россказням о том, как цепочка внезапно обрывалась ни с того, ни с сего. Не утверждаю, что быть такого не может, но всему можно дать логическое объяснение, в котором сглаз и черти совсем не причём. А может я просто был неперспективной жертвой для порчи.

Золотые купола церкви смущали с первого раза, как я их увидел. Я тогда был уже достаточно смышлёным, чтобы ловить диссонанс между позолотой здания и его святостью. Раз, два, три, четыре, пять, шесть… семь куполов с характерными крестами. Они горели под лучами, слепя радужку глаз, и я поспешил в распахнутые двери. Но внутри царила полутьма – свет с улицы и зажжённые свечи у иконы Богоматери. Перед ней на коленях дрожала юная женщина, что судорожно качалась взад-вперёд, сложив руки перед собой. “Прошу, спаси и защити!” – повторяла она, надрываясь и срываясь на продолжительное мычание. Растрёпанные волосы топорщились из-под неаккуратно надетой косынки. Служащие же бродили на другом конце зала, занимаясь своими делами и не вмешиваясь в судьбу отчаянной девицы. Она же, как маятник, не прекращала молить картинку о невозможном. Внезапно из распахнутых входных дверей хлынул холодный ветер уходящей зимы и мощным потоком затушил огоньки тонких свечей. Последовало тяжкое завывание молящейся. Обняв себя, она подалась вперед и застыла, уткнувшись лбом в деревянный пол.

Перекрестившись, я поспешил удалиться вон.

Следовало найти могилы своей семьи, и я знал их местонахождение лишь визуально. По карте, я уверен, что не сориентировался бы, потому доверился ногам, которые помнили направление. Продвигаясь вглубь, каждый раз как я подмечал что-то знакомое, то радовался, хоть и знал, что конечно же шёл правильно. Сиреневый куст, что разросся и совсем скоро зацветет. Водяной насос, что кривовато окрашен в жёлтый, ведь на него часто наезжали от былой невзрачности. До следующей развилки вперёд, затем налево, а затем пробираться по узкой тропинке между ограждений и высоких сорняках. С прошлого раза, как я навещал своих родственников, всё значительно заросло. Колючки стали крупнее и твёрже, а сухая трава под ногами хрустела.

А вот и калитка к могилам моих бабушки и дедушки. Всё такие же. На земляных буграх подгнивающие остатки ещё пару недель назад свежих гвоздик. Мать навещала их на один из множества православных праздников. Если бы знала, что скоро вновь придётся сюда вернуться, стала бы так частить с навещанием своих родителей?

Жаль, что с ними мне нет места. Даже то, что я лёг на землю сбоку от них, ощущается греховно, но я был обязан почувствовать это до того, как навсегда покину это кладбище. Отныне мне сюда ход закрыт. Под пальцами щекотали мелкие травинки. Чем больше я думал о случившемся, тем тяжелее становилось в груди. Я думал после моих действий это гадкое чувство как раз пропадёт. Я так ошибался. Сделал всё зря. Зря опорочил честь моей семьи. Семьи, что на самом деле даже волновалась обо мне. И мне остаётся только просить их о прощении и чтобы они были сильными. Чтобы мама не думала, что всё это её вина; пусть сосредоточится на младшей сестре. Пусть купит ей несколько новых платьев, чтобы она не смела скорбить.

Выдох. Приподняв тяжёлые веки, я устремил глаза на небо, переливающееся розовым, оранжевым и синим, а облака мимикрировали под оттенки. Хотя бы день я выбрал приятный. Одна радость лежать так под прекрасным расстилающимся видом. Может так я действительно почувствую себя лучше?