4 глава - Судья

Меньше чем через месяц все документы уже были готовы, и Анна подбирала школу, чтобы Эмили могла как можно скорее продолжить своё обучение. В этом году она перешла в четвёртый класс. Ей было всего девять. Старше, чем Анна предполагала, хотя порой ей и казалось, что глаза этого ребенка уже повидали мир. Не тот мир, о котором все говорят, перелистывая страницы с билетами, а тот мир, где за все нужно бороться, даже с самим собой. Особенно с самим собой. Анна никогда не спрашивала, какой была жизнь девочки в детском доме, помнила ли она что-то до него или знала ли хотя бы имена родителях. Прошлое каждого человека — это его собственная яма, которая не касается других людей, пока не становится общей. И Анна не собиралась залазить в чужую яму.

— Эмили, завтра твой первый день в новой школе. Волнуешься? — они сидели в гостиной на диване, Анна аккуратно водила пальцем по книге, которую собиралась прочесть, как только закончит разговор с дочерью.

— Да, мам, — девочка всё увереннее начинала произносить это слово, порой на лице сияла еле заметная улыбка, потому что тепло от этих нескольких букв согревало её маленькое сердце, которому, казалось, больше ничего и не было нужно. Слово, которое изначально казалось отталкивающим и пугающим, начинало медленно раскрывать перед ребенком свое очарование. Называть Анну матерью было целиком и полностью решением Эмили. Когда она собралась с силами, чтобы произнести его впервые, это ненадолго поставило женщину в тупик, но она быстро пришла в себя и сделала вид, что ничего необычно не произошло.

— Хочешь, чтобы завтра я поехала с тобой?

— Да. А что это за комната? — Эмили указала на дверь, которая виднелась у огромного шкафа. — Ты находишься там так много времени...

Порой Анна проводила там своё утро, порой ночь, а иногда почти целые сутки. Она забывала поесть, бывало не ела днями, а после желудок воротило даже от запаха еды. Девочка ходила рядом с дверью, но не слышала никаких звуков, лишь тихое постукивание пальцев по клавишам и томные вздохи. Она часто хотела открыть эту тёмную дверь, но чувствовала, что этого делать нельзя. Эмили давно хотела спросить, но каждый раз боялась и не решалась. Было что-то таинственное и даже пугающее об этой двери, словно за ней открывался целый другой мир, который мог поглотить целиком.

— Эта комната... — Анна с тёплой улыбкой, словно на любимого, посмотрела на дверь, которая вела в самое дорогое место в этом доме, — в этой комнате я творю. Я написала в ней большинство своих романов, которые сейчас стоят на полках вон в том шкафу, — книги оттуда Анна никогда не доставала. Они даже начинали покрываться паутиной, но от этого становились лишь загадочнее. Названия, которые девочка могла рассмотреть, были пугающими, значение некоторых из них она даже не могла до конца понять: «Мёртвая душа», «Последний вздох», «Кровавый образ», «Адский приговор» и многие другие.

— Ты писатель?

— Да.

— Это значит, что ты известна?

— Нет, я пишу под псевдонимом, так что меня никто не знает. Да и быть писателем — это не всегда значит быть популярным. Порой слава настигает творца лишь после его последнего вздоха, а порой так никогда и не приходит к нему.

- Что такое псевдоним?

- Вместо своего имени я использую выдуманное, поэтому никто не знает, кто автор этих книг, но они знают, что они написаны одним человеком.

— Но зачем тебе псевдоним? Разве тебе не хочется, чтобы люди знали, что эти работы написала именно ты?

— Нет. Потому что люди бы начали оценивать не только моё творчество, но и меня. Когда вышла моя вторая книга, она стала очень популярна, и многие хотели, чтобы я раскрыла своё настоящее имя, но я не стала этого делать.

Это было лишь частью того, почему Анна продолжала скрывать свою личность. Главной причиной была критика, с который она совершенно не собиралась сталкиваться. Её книги могли быть ужасными, всё могло обернуться тем, что она просто слишком много о себе возомнила. Решила, что может писать книги, а на самом деле та ещё бездарность. Она бы не выдержала постоянные упрёки и косые взгляды в свой адрес. Ей нравилось наслаждаться собственным творчеством и верить в его уникальность. Именно поэтому она придумала себе псевдоним и спряталась за ним, как за стеной.

— А ты не боишься, что после можешь пожалеть об этом? Вдруг тебе однажды захочется, чтобы все узнали, что это пишешь именно ты, но им уже не будет интересно...

— Эмили, я не люблю жалеть о том, что сделала. Это бессмысленно. Тебе так не кажется? Кстати, я забыла тебя попросить кое о чем. Когда я в той комнате, не зови меня, а подожди до тех пор, пока я не выйду. Не стучись и не кричи.

— А если это будет что-то важное?

— Тогда ты можешь постучать, но это должно быть что-то неотложное.

В итоге единственным, кто мог заходить в этот кабинет, кроме Анны, был Астарот. «Почему именно доберман?» — через несколько лет спросит Эмили. «Потому что он умён, одна из самых умных пород в мире, и потому что он верен. У этой собаки может быть лишь один хозяин. Идеальная преданность». Однако в комплекте с преданностью шло и постоянное желание быть рядом и повышенная активность. Пёс превратился бы в дикого зверя, запри его Анна в вольере, поэтому он был всегда рядом. А гулял он в лесу за городом несколько раз в неделю, когда Анна выезжала «по работе».

Утром девочка долго собирала свой рюкзак, стояла перед зеркалом, поправляя край юбки и поглаживая косу тёмно-рыжих волос. Эмили медленно водила подушечкой пальца по обкусанным губам, что напоминали две огромные красные губки. Она почти не притронулась за завтраком к салату и всё думала о предстоящем дне. Это должно было стать началом её новой жизни, но она не ощущала его таковым.

Где-то внутри прятался страх. Он не показывался наружу в виде дрожи или хриплого голоса, но это не отменяло того факта, что он был. Она чувствовала его, когда видела в зеркале синяки под глазами и слизывала с губ кровь. Эмили чувствовала его и хотела как можно скорее избавиться от этого ощущения.

Когда они ехали в машине, страх слегка отступил — Эмили смотрела на здания вокруг, на людей, на машины, которые точно так же, как и они, стояли в пробке. Раньше она не видела ничего, что было дальше забора детского дома, а теперь взгляд простилался дальше. Простирался на огромные дали, которые уже не ограничивались огромным забором. Но машина остановилась, а весь большой мир сосредоточился на одном лишь здании, которое теперь она будет видеть чаще, чем того бы хотелось.

— Я заеду за тобой после уроков, — Анна стояла рядом с Эмили, смотря на ее покусанные губы.

— Хорошо, — её голос был спокойным. Она кивала в такт словам Анны и рассматривала прохожих, словно хотела что-то узнать о них.

Дети проходили мимо. Огромный поток людей, который Эмили раньше видела изредка за забором. Недалеко от детского дома находился торговый центр: по выходным парковки были забиты с самого утра, а люди толпами стояли на пешеходных переходах, обсуждая свои насущные проблемы. Эмили часто наблюдала за этими людьми. Если подойти к самому забору, то можно было даже рассмотреть главный вход в торговый центр.

Несколько месяцев назад, ещё в начале июня, она видела, как вечером парни подрались на парковке. Был уже вечер, машин почти не было, никто не кричал. Через мгновение Эмили поняла, что трое избивали одного, который не сопротивлялся: он уже лежал на земле и не подавал признаков жизни. Охрана подбежала, когда парни уже выезжали с парковки на какой-то серой машине. Скорая приехала где-то через полчаса, парня забрали. У него было сломано несколько рёбер, пара ссадин на лице, нос разбит, губа, задето пару органов. А из-за чего всё? Кто знает, может, он просто попался под горячую руку.

— Тогда я пошла, — получив одобрительный кивок, Анна направилась в сторону выхода. Прежде чем выйти за территорию школы, она оглянулась назад. Посмотрела в сторону входа и заметила Эмили, которая стояла, не сдвинувшись с места, и смотрела в сторону детей, что заходили внутрь. Анна мысленно предположила сколько времени у девочки уйдет на то, чтобы зайти в школу, а после в класс, где уже будут сидеть все ее новые одноклассники. Что-то ей подсказывало, что случится все это уже после того, как прозвенит звонок.

Сев в машину, она взглянула на часы, тяжело вздохнула, а после резко нажала на газ. Через час машина остановилась возле общественного парка почти на самом краю города, куда мало кто заглядывал. В это время дня там обычно было немного людей: пожилые, которые выгуливают своё старое дряхлое тельце, и спортсмены, которые пыхтят, топча асфальт и траву. Анна вышла из машины, прежде достав из бардачка пакет и кинув его в сумочку. Она медленным шагами продвигалась по небольшой тропинке, практически не наблюдая людей вокруг. Солнце слишком сильно слепило глаза, а птицы безмятежно летали вокруг, словно и не собираясь готовиться к суровой зиме.

— Вы опоздали, — выпалил мужчина, нервно постукивая ногами по земле и придерживаясь одной рукой за край лавочки.

Анна спокойно села рядом, словно не замечая упрёка. Поправила свой слегка небрежный пучок, а после, скрестив ноги, взглянула на собеседника, который уже измял всю траву у себя под ногами. Тяжелое дыхание, прерывистые вздохи, бегающие глаза и искусанные губы...на секунду Анна вспомнила Эмили, которая стояла перед входом в школу, продолжая кусать нижнюю губу.

— Где фотографии? Вас ведь жена моя наняла? — он слегка приглушил свой голос, а после оглянулся вокруг, пугаясь каждого лишнего шороха, словно даже кусты могли его услышать, а деревья пытались что-то узнать о нём. Но вокруг никого не было, а мужчина всё ещё пытался звучать уверенно, неумело скрывая дрожь своего голоса. Он выглядел, как человек, что находился на краю высокого обрыва и старался аккуратно вернуться на устойчивую землю, прежде чем край скалы полетит вниз.

Они сидели на лавочке в самом углу парка, вокруг было много деревьев, что уже нацепили на себя желтые листья и кустов, которые скрывали от лишних глаз. Будь они молодыми влюблёнными, это было бы идеальное место для уединения, но для переговоров с шантажистом тоже подходило отлично. Мертвенная тишина, разряженная прекрасными лучами теплого осеннего солнца.

— Мне просто любопытно, почему вы начали ей изменять. Ведь раньше всё было хорошо.

— Сейчас всё тоже отлично, — он постукивал пальцами по бедру, — пока я удовлетворяю свои потребности, а она спокойно сидит дома.

— А с женой трахаться уже не модно?

— Вы её видели? После того, как родила второго, вообще расползлась. Только и делает, что возится на кухне или бегает с детьми, — он харкнул.

— Ты и этого не заслужил.

— Мразь, да что ты знаешь? Где снимки? — он накинулся на неё, зажав шею в ладонях, и наткнулся прямо на нож.

Зрачки расширились, хватка ослабла, и он откинулся назад, схватившись за свежую рану в теле. Анна бросила взгляд на лезвие, а после вонзила его вновь, слегка приподнявшись над телом. Между лицами оставалось несколько сантиметров; он дрожал, как лист, который вот-вот приземлится на землю. Лезвие крутилось внутри тела. Губы раскрылись в попытках крика, но изо рта полилась кровь. Анна бросила нож в пакет, убрала его в сумку и, оглянувшись, направилась к выходу.

Это странное чувство, что кто-то мог случайно оказаться рядом и увидеть все. Она ведь прекрасно понимала, что общественный парк — не лучшее место для столь кровожадного убийства. Но ощущение безнаказанности, когда ты на волосок от того, чтобы быть пойманным, заставляло кровь в венах бурлить, словно секс на задних рядах кинотеатра. Идти по парку с окровавленным ножом в сумке — эйфория. Словно от кайфа. Словно она на самом верху.

Для человека, который работал судьёй, Константин Николаевич был слишком глуп. В возрасте двадцати восьми лет он стал мировым судьёй: его продвинул кто-то из родственников, слегка приплюсовав стаж его работы за особые заслуги, которые существовали лишь на бумагах. Вероятнее всего, у кого-то сильно пополнился карман после данного назначения, но это не было финалом его карьеры. Когда ему исполнилось тридцать, он стал федеральным судьёй. Это даже было похоже на подарок на юбилей от влиятельного родственничка, чем, скорее всего, и являлось. Если Анна не ошибалась, то это был его дядя, который уже более десяти лет работал в верховном суде.

Анна не понимала только одного: он был глуп или же настолько уверен в своих связях, что даже не пытался скрывать многочисленные романы. Вероятно, его жена была уже давно в курсе — она занималась воспитанием детей и наслаждалась собственной жизнью, её тоже можно было понять. В таких отношениях не любовь играет роль, хотя она имела несчастье всё же обречь себя ею.

За эти несколько лет Константин успел купить себе неплохой дом, отстроить огромную дачу, которая больше походила на коттедж, и приобрести машин больше, чем в автосалоне. К сожалению, фамилия была не единственным, что он перенял от своего отца, поэтому и расплачиваться пришлось вместо него. Если бы его отец был жив, он первым прочувствовал бы металл в своих внутренностях и вкус крови во рту, а, возможно, его смерть была бы более мучительной.

Анна на секунду оглянулась, набирая номер. Мужчина лежал с закрытыми глазами, распластавшись на скамейке. Кровь стекала по его подбородку на рубашку, красное пятно на одежде становилось всё больше.

— Вам стоит поторопиться, — сказала Анна, быстро набрав номер, лишь на пару метров отойдя от мужчины. – Сегодня в обед ведь обещали дождь, не так ли? – Анна взглянула на небо, примечая тучи, что направлялись прямо в их сторону. Солнечный день обещал перестать таковым уже очень скоро.

- Наверное, - на другом конце раздался растерянный мужской голос после нескольких секунд молчания. Она никогда прежде не задавала вопросов. Звонила, говорила, что нужно было сделать и сбрасывала трубку. Говорить что-то оказалось непривычно пугающе.

Анна знала, что его машину найдут сразу же и парк будет первым местом, которое обыщут несколько раз. Вероятнее всего они все же найдут лавочку, на которой он был убит. Даже если дождь полностью смоет следы крови, они все равно успели въестся в старое дерево, и у полиции получится узнать личность жертвы, но на этом подсказки закончатся. Никаких свидетелей. Анна спокойно прошлась по тропинкам, убедившись, что в парке больше никого не было. Никаких камер. Ни в парке, ни в местах поблизости. Ни тела. Ни орудия убийства. Только кровь, брошенная у входа в парк машина и конверт с фотографиями, где он изменяет своей жене.

Анна села в машину и через час с небольшим вышла напротив здания за городом, о котором никто не знал, кроме его строителей, ее и еще одного человека. Анна лично готовила для него чертежи и подбирала место. Оно находилось за городом, недалеко от её дома, но в нескольких метрах в лес. Если проехать до конца улицы, можно было заметить небольшую тропинку, которая резко сворачивала в сторону леса. Многие думали, что она ведёт к реке, которая пробегает где-то неподалёку, и лишь двое людей знали, что если свернуть через сто метров после поворота и проехать несколько минут по практически незаезженной дороге, то можно было оказаться прямо у этого здания. У здания, которого не было на карте.

С виду это здание напоминало гараж, который кто-то давно забросил. Стены пришлось состарить, как и все остальное, чтобы место не бросалось в глаза случайным прохожим. Но небольшой замок, что висел снаружи — лишь прикрытие. Вход находился с другой стороны. Анна оставляла свою машину ближе к лесу, снимала номера и накрывала тряпкой, а после выпускала на прогулку Астарота, которому уже давно была знакома местность. Анна подходила к задней стороне здания, которая могла показаться просто стеной, но небольшой электронный ключ — и дверь открывалась, словно появилась дыра в стене. Современные технологии сковывают нас по рукам и оставляют рядом множество ключей.

Женщина прикрыла за собой дверь, а после достала зажигалку. Проходя медленно вдоль стен, она зажигала поочерёдно свечи, что стояли на высоких подставках цвета меди. Это здание могло бы вместить в себя примерно пять машин в длину и три в ширину. Потолок был высоким, под лёгким пламенем свечей его невозможно было рассмотреть. Пространство было огромным, каждый шаг отдавался эхом в другом конце, напоминая о кромешной тишине, которая пожирала эти стены.

Когда Анна зажгла все свечи, она достала конверт из сумки и положила его на небольшой металлический столик, что стоял рядом с достаточно огромным столом, который мог бы вместить и удержать лошадь, если бы потребовалось. Анна услышала звук подъезжающего автомобиля и спряталась за небольшой ширмой в самом углу, которая оставалась в тени даже под светом нескольких десяток свечей.

Дверь раскрылась, и мужчина медленно затащил огромный пакет внутрь. Поднял его на стол, а после забрал конверт с небольшого столика, даже не заглянув внутрь. Это был достаточно крупный парень в чёрной кепке, примерно 185-187 см роста, с карими глазами — единственным, что можно было рассмотреть. Дверь снова хлопнула, и уже через пару минут послышался звук отъезжающего автомобиля.

Анна сняла платье, достала небольшой пакет из шкафа, накинула на себя костюм, надела кожаные перчатки, фартук и медленно подошла к столу. Она достала нож из выдвигающегося, шкафчика маленького стола и разорвала пакет. Рука выпала в её сторону, касаясь края стола. Анна аккуратно положила её обратно. Перед ней лежал мёртвый мужчина, которого чуть больше часа назад она зарезала в парке. В этот самый момент его тело начинало переваривать себя изнутри. Этот процесс запускается с момента смерти: дыхание останавливается, работа сердца прекращается, а глаза закрываются навсегда, только если кому-нибудь не захочется попробовать насильно раскрыть их умершему. Однако прошло слишком мало времени, чтобы хоть какие-то последствия были заметны, — скорее всего, у него лишь недавно высохли роговицы и, быть может, вытянулись зрачки. Данное явление называют «кошачий глаз»; увидев это впервые, Анна удивилась и слегка ухмыльнулась. Ей это показалось забавным.

Из того же ящичка она достала ножницы и медленно порезала одежду, кидая её в рядом лежащий пакет, который поставила ещё перед приходом парня. Через пару минут перед ней лежал обнаженный мужской труп, а рядом в пакете валялась его изрезанная одежда со следами въевшейся в ткань крови.

Анна достала из ящичка огромный нож, который был предназначен для разделки мяса на кухне, и начала надрезать кожу над грудиной. Затем она медленно расширяла разрез вниз: он не должен был быть глубоким, чтобы случайно не задеть кишечник. Она резала по средней линии живота. После рассечения кожи она достала толстую нитку, отрезала кусок и перетянула пищевод, чтобы желудочное и кишечное содержимое не вылилось на неё. Она уже допустила однажды эту ошибку, повторять не хотелось больше никогда. Лучший урок – тот, который был выучен на собственном опыте.

Женщина отделила кишечник и бросила его в мусорный пакет с одеждой, приступив к вскрытию грудной клетки. Анна рассекала хрящи, соединяющие рёбра с грудиной, затем сломала рёбра в месте их крепления к позвоночнику, чтобы расширить рану. Раньше это было трудно, приходилось рассекать межрёберные мышцы и ломать рёбра по отдельности, но теперь ей хватало сил, чтобы проделать этот процесс быстрее. У некоторых на расчленение уйдёт меньше часа, а может дойти и до нескольких суток. Всё зависит от навыков и силы, а также осведомлённости в деталях процесса. Разумеется, всегда есть вариант просто взять топор и слепо рубить конечности, как это делали в пятнадцатом веке и слегка позже, но сейчас это может даже показаться варварством. Анна любила растягивать процесс на подольше, чтобы хватало времени на собственные мысли, которые ураганом проносились в голове и требовали к себе внимания. Медленный, дотошный процесс, который происходил на автомате, не требовал больших умственных усилий, и позволял сосредоточиться на том, что творилось в голове.

Анна выбросила в пакет с вещами все органы, кроме сердца и печени, — их она аккуратно отложила в другой пакет, где после окажутся куски плоти. Последним этапом шло отделение конечностей. Для начала она очищала область сустава от кожи и мышц, затем рассекала капсулу сустава. Она на секунду остановилась, опустила руки вниз и, подняв голову, сделала глубокий вдох. Шея затекла, руки уже начинали болеть, хотелось поскорее добраться до дома и упасть в любимое кресло, но исполнить свою работу быстро и небрежно означало проявить неуважение к собственному делу. Ей хотелось сделать всё аккуратно и верно.

Анна рассекла мягкие ткани, отделив конечности. Снимала с них куски плоти, выбрасывая остальное в мусор. Чтобы отделить голову, пришлось перерезать все мягкие ткани шеи и оголить позвоночный столб. Затем нашла два позвонка и, нащупав промежуток межу ними, разрезала связки. Этот способ позволял отделить голову без помощи пилы или топора. Женщина любила проделывать всю работу ножом. Она отложила голову в небольшой холодильник со льдом и плотно его закрыла.

Как только процесс был окончен, она убрала пакет, протерла стол и выкинула свою одежду вместе с останками, костями и некоторыми органами. Анна оставила этот мусорный пакет на месте, а несколько пакетов с мясом закинула к себе в багажник. Она бросила мусорные пакеты в железную бочку, полила всё бензином и подожгла. Перед уходом она приоткрыла окна, чтобы помещение могло проветриться, после того как все следы будут сожжены дотла.

— Мама-а-а! — кричала девочка, устремляясь со всех ног к Анне. Она обняла её, прижавшись своей головой к её животу, а после подняла голову вверх, наблюдая спокойную, но уже такую родную улыбку. — Всё было здорово! — Анна впервые видела такое уверенное детское враньё. Или лучше назвать это лицемерием? Улыбка была слишком широкой для Эмили, а смех словно издавался не из её рта. Спокойное и непоколебимое выражение лица ей нравилось больше. Она была из тех людей, которым не идет быть громкими или спешить куда-то, а скорее из тех, кто обычно достаточно медлителен, любит смаковать момент, растягивать его, наслаждаясь даже самыми незначительными вещами. Такими как свежесть утренней росы, закат осеннего солнца, первый летний дождь... Как бы обидно это не звучало, но именно ее крик: «Мама-а-а!», выдал ее с головой. Если хотите соврать человеку, не забудьте сказать то, что он хочет услышать.

— Хорошо.

По пути Анна поглядывала в зеркало на Эмили, а та лишь тихо вздыхала, смотря в окно и потирая свои глаза. От недавнего счастья не осталось и следа.

— Если ты считаешь, что мне не следует этого знать, пусть так. Но если ты думаешь, что для меня это не важно, то ошибаешься, — Анна сказала это, остановившись на перекрёстке и не смотря в зеркало, но она знала, что Эмили озадаченно уставилась на неё и не представляла, что ответить. — Мне хочется знать всё, что с тобой происходит, но я не могу заставить тебя что-то мне рассказать.

Возможно, эти слова Анна сказала даже больше не Эмили, а маленькой себе. Той девочке, на которую все наплевали. Никто не интересовался, а как же прошёл её день, как у неё дела. Всем было любопытно, какие у неё отношения с папочкой и нет ли у него очередной любовницы.

— Было скучно. Дети пялились на меня, словно что-то не так с моей внешностью, смеялись над фамилией, потому что она слишком непривычна для них. Спрашивали, почему я перевелась из прошлой школы, почему захотела сидеть на задней парте, а не села за первую, где учитель подготовила мне место. Это просто...просто было непривычно.

— Эмили, ты не обязана отвечать на их вопросы, если не хочешь. Люди постоянно будут у тебя что-то спрашивать, порой что-то очень личное, лезть к тебе в душу. Но, если человек спрашивает, это не всегда означает, что ему нужен твой ответ или что тебе стоит давать его.

В школе над Анной часто подшучивали из-за фамилии: спрашивали, насколько хорошо она говорит по-немецки и почему не свалит обратно в свою Германию. Фраиндт — звучит действительно немного странно. И её предки, правда, были немцами по отцовской линии. Скорее всего, они являлись одними из тех военнопленных, что после решили остаться в России или, может быть, у них не было другого выбора. Анна никогда не спрашивала отца о родителях.

— Но что мне тогда делать?

— Просто не отвечай ничего, но будь готова к последствиям. Люди не любят, когда их игнорируют. Мы приехали, иди, а мне нужно достать пакеты с продуктами из багажника.

— Помочь?

— Нет, не стоит, — Анна обернулась к ней, и девочка заметила небольшое пятно на шее.

— Мам, ты порезалась? — она протягивала палец в сторону ключицы.

Женщина повернулась к зеркалу и заметила небольшое пятно на собственной шее. Капля, которая очевидно попала на нее во время расчленения или быть может еще в том парке. Она аккуратно стерла ее салфеткой из бардачка, словно ничего и не было.

— Проходила мимо стройки, кажется, краска попала сверху. Заходи в дом.

Анна занесла пакеты с мясом в подвал, положила их в морозильную камеру, оставив небольшой кусочек на столе. Она вынесла его в пакете на улицу, и Астарот выхватил кусок плоти прямо у нее из рук, как только получил разрешение. Она всегда кормила пса на улице, чтобы капли крови не оставались на полу.

— Ещё совсем свежее. Вкусно, не так ли?

Вечером они вместе читали в гостиной: Эмили — рассказы из её нового учебника, а Анна — историю о служанке, которая убила свою госпожу, чтобы быть с её мужем, но тот лишь поблагодарил за услугу. Он смеялся ей в лицо — долго и громко, пока из его горла не потекла кровь. Даже интересно, сколько смертей в мире было из-за любви. Половина? Больше половины?

— Мам, — Анна прикрыла книгу, оставляя внутри закладку, а после внимательно посмотрела на дочь, — а кто живёт рядом с нами?

Вечером Эмили выходила на улицу немного погулять. Она ходила недалеко от дома и уже собиралась направиться к ограде, как увидела соседского мальчишку. Он пытался достать кошку с дерева: тащил её за хвост, за лапы, а она лишь громко шипела на него и взбиралась всё выше. В итоге мальчик упал, проклиная кошку, а Эмили ухмыльнулась, заходя за ограду.

— Не знаю.

— Совсем?

— Нет, мы никогда не пересекались. Они живут своей жизнью, а я своей.

— А почему у тебя нет мужа?

— Потому что так вышло. Наверное, некоторые люди рождены, чтобы быть одинокими.

Живя многие годы в одиночестве, она всё чаще задумывалась об этом. А что, если некоторые люди далеки от всего, что создаёт человечество? Что, если им нет места в обществе, которое создали люди? Когда Анна была маленькой, ей казалось, что вокруг никто не способен понять её. Все слишком поверхностны, эгоистичны, да и вообще бесчувственны, но после её мнение изменилось. Возможно, в мире были люди, которые смогли бы её понять, но просто она этого не хотела. Она свыклась с ролью, которую сама же себе создала, превратив себя в ещё одного трагичного персонажа из очередной книжной драмы. Она знала, как выбраться из этого замкнутого круга, но не делала даже шаг в сторону из него.

— Это значит, что у тебя никого нет?

— Почему же? — Анна склонилась к девочке, наблюдая, как она совсем не меняется в лице. — У меня есть ты. И Астарот.

Эмили почти всегда ходила с одним и тем же выражением лица: постоянно спокойные, умиротворённые черты, сжатые губы, спокойное дыхание, лишь глаза... Её глаза говорили обо всём, обо всех ураганах, что крутились в голове.

— Ты всегда была одна?

— Нет, у меня были родители и молодой человек.

— Что с ними случилось?

— Мои родители погибли в пожаре, — Анна вспомнила, как поливала тела бензином из канистры и как с улыбкой на лице чиркнула спичкой, а после со слезами и криками выбежала на улицу. Пожарные приехали быстро, но родителей никто не успел спасти, потому что их одежда была пропитана бензином, — а молодой человек мне изменил.

— Ты злишься на него?

— Это был его выбор. Я никогда не заставляла его оставаться со мной, но почему-то он был уверен, что ему это было нужно.

Эмили с грустью смотрела на Анну, но ещё не знала, как успокоить человека, как хотя бы попытаться залечить его раны. Она видела боль, которая просачивалась сквозь уверенную улыбку, что так часто появлялась на лице, словно маска, которую можно в любой момент накинуть на лицо.

— А какими были твои родители? — Эмили не помнила своих: она попала в детский дом прежде, чем её исполнилось три. Единственное, что было в её воспоминаниях, — это нянечки, воспитатели и огромная куча детей.

— Они были эгоистами. Их не заботило ничего, кроме их самих, — раздался звон, часы пробили полночь. — Кажется, мы сильно засиделись с тобой, тебе уже давно пора спать.

— Но я хотела ещё спросить...

— Ты можешь спросить завтра, — девочка знала, что этот разговор ещё не скоро сможет снова подняться в гостиной, и не потому, что Анна не стала бы рассказывать или Эмили побоялась спросить, просто... слишком сложно начинать подобные разговоры.

На улице было холоднее обычного, тёмные облака скрывали звёзды. Была кромешная тьма, наполненная звуками ночи, и лишь небольшие огоньки свеч виднелись в саду. Анна медленными шагами пробиралась к деревьям. Астарот уверенно шёл следом, словно верный телохранитель или преданный раб.

— Я вспомнила сегодня тот день. Тот самый, когда мне исполнилось восемнадцать. Вы ведь помните его? — взгляд упал на сундук, потом на другой. — Конечно же, помните, ведь это было вашим последним воспоминанием. Прошло шестнадцать лет, а я до сих пор помню каждую секунду того дня.

Анна долго прихорашивалась в комнате в тот день — ей хотелось выглядеть особенно хорошо. Она надела чёрное платье, которое уже несколько месяцев ожидало своего часа в шкафу. Когда она его купила? Этот момент почему-то слабо отражался в памяти: возможно, это было за четыре месяца, а, быть может, за шесть. Она часами могла смотреть на него и считать дни до момента, когда наконец-то сможет примерить его и с высоко поднятой головой спуститься по лестнице вниз. Единственное, что она помнила точно, — покупая это платье, она уже знала, на какое событие его предстояло надеть. Это была любовь с первого взгляда.

Анна наслаждалась своим праздничным тортом, когда родители сидели связанные с залепленными скотчем ртами, заполненными битым стеклом. Девушка беседовала с ними, смеялась и болтала ногами, наблюдая, как их глаза становились всё кровожаднее. Это был самый длинный разговор в их жизни — в тот день она высказала им всё.