Глава 1

После короткого, но утомительного перелёта из Бостона Элисон наконец оказалась в Нью-Йорке. Само осознание этого казалось почти нереальным: будто бы до сих пор всё происходящее существовало только в её воображении — в набросках на полях тетрадей, в снах, в бесконечных размышлениях. И вот теперь — она здесь. В городе, о котором мечтала годами.

Джон Кеннеди встретил её не как безликое место прибытия, а как первый аккорд чего-то большего. Просторные залы дышали светом: высокие потолки с металлическими конструкциями, огромные окна, сквозь которые золотыми потоками лился солнечный свет, освещая лица и чемоданы, разговоры и тени. Здесь всё двигалось — не суетливо, а с внутренней уверенностью большого города, у которого нет ни минуты на колебания.

Элисон шла медленно, словно впитывая каждую деталь. Её жёлтый чемодан — солнечное пятно среди множества тёмных и строгих дорожных сумок — катился следом, издавая тихий, успокаивающий шорох. Аромат крепкого кофе окутывал зону ожидания, перемешиваясь с запахом ванили и свежей сдобы, доносившихся из ближайшего киоска. Повсюду были люди: деловые и усталые, весёлые и торопливые. И все они казались частью одной, общей симфонии города.

Она остановилась у одной из скамеек, поставила чемодан рядом, достала телефон и, не раздумывая, набрала Джессике: «Привет, я на месте!»Сообщение улетело, оставив в воздухе тихое эхо волнения. Элисон опустилась на скамейку, положив руки на колени. И только тогда, впервые за весь день, позволила себе глубоко вдохнуть.

— Элисон! — раздался знакомый голос, и она сразу обернулась. Джессика стремглав неслась к ней, словно не веря, что спустя столько времени они снова встречаются.

Объятия были тёплыми, мгновенно стирая все километры и года разлуки. Элисон ответила на объятия с такой же радостью, и в этот момент в нос ударил тот самый аромат — лёгкий, но тёплый, наполняющий душу комфортом и покоем. Это был запах Джессики, который сразу возвращал Элисон в те далекие дни, когда они были детьми.

Они росли рядом, в Бостане, и хотя Джессика была старше её на два года, они всегда находили общий язык. Летние дни, полные смеха и игр, вечера, когда они бегали по двору и спорили о пустяках — обо всем этом Элисон вспоминала с лёгкой улыбкой. Ссоры из-за мелочей, казавшиеся тогда важными, теперь вызывали лишь теплоту в сердце. Были ли они когда-нибудь настоящими врагами? Нет, просто детьми, которые учились жить, любить и спорить.

Когда Джессике исполнилось восемнадцать, она уехала в Нью-Йорк, стремясь к своим мечтам, которые были такими яркими и амбициозными. Мечты о бизнесе, о богатом муже, о роскошной квартире с видом на Манхэттен и собственной прислугой. Мечты, которые казались идеальными, гламурными, но такими далекими от реальной жизни, полной мелких забот и компромиссов. Элисон всегда восхищалась решимостью Джессики, хотя, признаваясь себе, она не была уверена, что сама смогла бы следовать за такими мечтами. Но одно было ясно — Джессика всегда будет её другом, той самой подругой из детства, с которой они делили и радости, и слёзы.

За разговорами, искренним смехом и тонкими нитями воспоминаний, которые связывали их прошлое с настоящим, Элисон и Джессика неспешно дошли до ресторана Dumbo House — уютного, почти спрятанного среди городского гомона, словно уголок другого мира. Он располагался прямо под открытым небом, у самой кромки воды, где Бруклинский мост возносился в небо, будто каменная арка времени, соединяющая века и мечты.

Последние дни лета в Нью-Йорке были особенно знойными. Воздух пульсировал жаром, улицы казались раскалёнными до бела, но здесь, в тени гигантских конструкций моста, царила умиротворяющая прохлада. Элисон вдохнула глубже, словно только сейчас почувствовала, что действительно приехала. Здесь было легко — на душе и на коже.

Вечернее солнце лениво скользило по реке, отбрасывая золотистые блики на гладь воды, как будто сама природа раскладывала перед ними драгоценные монеты уходящего дня. Манхэттен на том берегу сиял своими стеклянными башнями, и в этом свете даже шумный город казался чуть-чуть тише, будто затаил дыхание.

Элисон не смогла устоять — она достала телефон, стараясь поймать в кадр всё: как мягко играют солнечные лучи на поверхности воды, как светится контур моста на фоне неба, как ресторан вписывается в этот пейзаж с той самой сдержанной элегантностью, которой славится Нью-Йорк.

— Зимой здесь ещё красивее, — проговорила Джессика, откинувшись на спинку кресла, наблюдая за подругой. В её голосе проскользнула едва уловимая грусть, тёплая, как вечерний чай в старом доме. — Когда идёт снег, мост будто укутан в белое покрывало, а свет фонарей становится мягче… тогда даже город дышит по-другому.

Элисон на секунду отвлеклась от экрана, уловив этот оттенок ностальгии. Она посмотрела на подругу, затем на сделанные снимки — и вдруг ощутила, как странно проводить это воссоединение, уткнувшись в технику. Всё, что ей хотелось — быть здесь, в этом мгновении, с человеком, которого так давно не обнимала.

Она мягко улыбнулась, спрятала телефон обратно в карман и, слегка наклонившись к Джессике, с лукавством в голосе сказала:

— Прости. Это место… оно как сцена из фильма. Слишком красиво, чтобы не сохранить. Но ещё красивее — вот ты, прямо напротив меня.

Джессика рассмеялась, и её смех, лёгкий и искренний, отозвался в Элисон чем-то до боли знакомым. Уголки губ поднялись в той самой озорной улыбке, которую Элисон помнила ещё со школы — она будто вернулась в прошлое, где лето казалось бесконечным, а дружба — нерушимой.

— Ну перестань, — протянула Джессика с театральным вздохом, но в её голосе звучала нежная теплота, словно она сама с трудом верила, что прошло уже семь лет.

— Ты всё ещё умеешь делать эту свою «милую мордашку» лучше меня. Совсем нечестно, между прочим, — добавила она, бросив взгляд в сторону Бруклинского моста, где первые огни уже разливались по аркам золотыми каплями, отражаясь в реке, как в расплавленном стекле.

Элисон тихо рассмеялась, и в её глазах на секунду отразились тени тех беззаботных вечеров: они сидели на качелях в городском парке, ели мороженое прямо из коробки, плели венки из одуванчиков, строили планы на будущее, в котором им казалось, не было ничего невозможного.

— Зато ты всегда знала, как вскружить голову парням, — сказала она, слегка склонив голову и подняв бокал вина. Рубиновая жидкость плеснулась у края, поймав в себе отблеск фонаря. — Ты настоящая мастерица. В этом тебе не было равных. Я всегда тобой восхищалась.

Слова вышли легко, без зависти или колкости — в них была искренняя признательность и тихая гордость за подругу, которая умела быть яркой, уверенной, дерзкой.

— А ты, между прочим, даже не пыталась, — поддразнила Джессика, прищурив глаза. В её взгляде заискрились весёлые искорки, как будто она нарочно хотела поймать ту самую уязвимую нотку в Элисон. — С такой внешностью ты могла бы водить парней за нос направо и налево. Любая другая — три ухажёра в неделю, не меньше.

Элисон рассмеялась, пряча лёгкое смущение за бокалом. Щёки порозовели — совсем чуть-чуть, едва заметно, но Джессика, конечно, это заметила.

— Спасибо, конечно, но ты, по-моему, слегка преувеличиваешь. Я… я просто не такая. Никогда не была, — ответила она, пытаясь звучать непринуждённо, но в голосе проскользнуло что-то уязвимое.

Она знала, что не была незаметной — но её красота не кричала, не требовала внимания. Она была тихой — в глазах, в изгибе губ, в мягком движении рук. Красота, которую не всегда замечали сразу, но которая оставалась в памяти надолго.

Джессика хмыкнула, наклонилась чуть ближе и понизила голос, как будто доверяла ей особый секрет.

— Поверь мне, Эли, парни смотрели. И не один. Просто ты была слишком занята книгами, мечтами… и, наверное, немного стеной вокруг себя. А теперь ты стала только красивее. Взрослая, спокойная, уверенная… — она чуть наклонила голову, поддёргивая бровь. — Опасное сочетание, знаешь ли.

Элисон опустила глаза, но её улыбка стала шире. Она взглянула на подругу, и в её взгляде была благодарность, тепло — и что-то ещё. Что-то, что нельзя было выразить словами. Как будто всё это время она не знала, как сильно ей не хватало этих разговоров.

Словно никуда они не уходили. Словно снова были те же — только чуть старше, чуть мудрее. Но всё такие же — настоящие.

В этот момент официант беззвучно появился рядом, словно растворившись из воздуха, и опустил на стол большой поднос. Разговор на секунду стих, уступив место гастрономическому спектаклю. Один за другим перед девушками появлялись аппетитные блюда: сочный барбекю из говядины с тонкими прожилками дыма, ещё шипящий на тарелке стейк, покрытый золотистой корочкой, как будто поцелованный пламенем, острое тако с пряным соусом и сочными овощами, и, наконец, ароматная пицца на тончайшем тесте, с пузырящейся, тянущейся моцареллой, от которой невозможно было отвести взгляд. В воздухе сразу же распространился насыщенный аромат — смесь жареного мяса, свежего теста и терпких специй — и на какое-то мгновение он сотворил вокруг них нечто вроде волшебного пузыря уюта и тепла, отгородив от остального мира.

Элисон, пригубив бокал вина, почувствовала, как бархатный вкус "Redwood Vineyards" обволакивает нёбо. Вино раскрывалось медленно — с терпкими нотами лесных ягод и лёгким шлейфом дуба. Она отложила бокал и потянулась за ножом и вилкой, чтобы аккуратно отрезать кусочек стейка. Мясо оказалось мягким, почти тающим под лезвием, и когда она попробовала первый кусочек — тепло разлилось по всему телу.

Рядом дымилась порция чизкейка, его кремовая текстура манила, словно обещала сладкий финал этого вечера. Белоснежная тарелка с нежным рисунком блестела в мягком свете лампы, а винная бутылка — изящная, с красной этикеткой — венчала центр их стола, словно символ их редкой, но крепкой дружбы.

— Мы так давно не сидели вот так… — тихо произнесла Элисон, не отрывая взгляда от заката, который расплывался позади Джессики, словно акварель. — Всё кажется… правильным.

— Почти как в мечтах, да, — отозвалась Джессика, скользнув взглядом по Бруклинскому мосту, над которым уже загорались мягкие золотистые огни. — Тепло, красиво и спокойно. Только ты и я — как раньше.

Но в её голосе сквозила лёгкая, почти незаметная грусть. Джессика провела пальцем по краю бокала, как будто этот жест помогал ей собраться с мыслями.

— Я… расстроилась, когда ты написала, что прилетела всего на пару дней, — проговорила она сдержанно, не обвиняя, просто делясь. В её голосе было что-то от дождя — тихое, усталое, нуждающееся в понимании.

Элисон, поймав этот взгляд, мягко улыбнулась и наклонилась вперёд, поднимая свой бокал с вином.

— К сожалению, не было возможности остаться дольше, — призналась она с ноткой сожаления в голосе, но в её улыбке было что-то успокаивающее. — Каникулы в универе, да, но я всё равно работаю. Еле выпросила пару дней. — Элисон сдержанно засмеялась, вспоминая, как она уговаривала своего начальника отпустить её, даже когда он был в двухнедельном отпуске.

— А ты знаешь, как это было тяжело. Дэн вообще собирался уехать в Чикаго, но, к счастью, остался. Но теперь мне придётся работать ещё неделю больше, чем планировалось, — призналась она с лёгким выражением усталости, но быстро его скрыла.

— Ты ради меня на такую авантюру пошла? — спросила Джессика, не скрывая удивления. Она приподняла брови, взгляд её стал внимательным. — Ты могла просто отказаться, вернуться в привычный ритм. Зачем так себя мучить?

Элисон ответила с лёгким смешком, как будто вопрос действительно показался ей странным.

— Мучить? — повторила она с игривым акцентом, словно пробуя слово на вкус. — Это вовсе не мучение. Не переживай. Встреча с тобой — это лучший повод бросить все дела. Даже если потом я буду неделю на ногах — это ничто по сравнению с этими несколькими драгоценными часами рядом с тобой.

Слова прозвучали просто, но в них была такая искренность, что Джессика почувствовала, как в груди разливается знакомое тепло. В такие моменты ей казалось, что всё в жизни можно пережить, если рядом будет человек, который способен вот так — без лишнего пафоса — сказать нужные слова.

— Ну, хоть одна радость: ты точно будешь на моём дне рождения, — произнесла она, позволяя облегчению вырваться наружу. Её голос стал легче, как будто невидимая тяжесть сползла с плеч.

— Конечно! — уверенно кивнула Элисон, вновь подняв бокал. — Такой юбилей — не просто дата, а событие. Это повод устроить праздник, о котором будут говорить целый год.

Джессика рассмеялась и чуть склонила голову, позволяя себе окунуться в момент.

— Боже, двадцать пять… — пробормотала она, будто самой себе, глядя на вино, в котором отражались огоньки ламп и тёплые оттенки летнего вечера. — Как-то слишком быстро это пришло. Мне всё ещё кажется, что я только вчера закончила школу. А где мои восемнадцать? Я даже не успела толком почувствовать, как это — быть молодой и беззаботной.

Элисон легко засмеялась, держа бокал на уровне глаз и наблюдая, как рубиновый оттенок вина искрится в свете, будто драгоценный камень.

— Поверь, ты и сейчас выглядишь на свои восемнадцать, — сказала она с доброй усмешкой, подмигнув. — Просто теперь к этому добавилась изящность взрослой женщины. Это, между прочим, ещё круче.

Джессика опустила взгляд и улыбнулась, пряча лёгкое волнение, прокатившееся внутри. В эти минуты всё казалось на своих местах — вино, тёплый свет, аромат еды и главное — подруга напротив, с которой можно было быть собой.

Джессика задумчиво покачала головой, словно отгоняя некую мысль, но в следующую секунду, словно щёлкнул переключатель, её взгляд заиграл озорным блеском. Она резко сменила тему, посмотрела на Элисон так, будто собиралась преподнести сюрприз — приятный или нет, зависело лишь от её настроения. Это был тот самый взгляд, от которого у Элисон всегда появлялось лёгкое напряжение, как перед прыжком в холодную воду.

— Эли, мне нужно тебе кое-что рассказать, — произнесла она с лукавой улыбкой и, сложив локти на краю стола, подперла подбородок руками, точно ребёнок, затевающий шепотную тайну в школьной столовой. Её длинные ресницы начали быстро и нарочито взмахивать, словно кошачьи, когда зверь затаивается перед броском.

Элисон изогнула бровь и, не отрывая взгляда от тарелки, с лёгкой усмешкой заметила:

— Что с тобой? Ты выглядишь так, будто сейчас признаешься, что выиграла в лотерею или вышла замуж за миллионера.

Она аккуратно разрезала мясо, стараясь не капнуть ни капли соуса на ослепительно белую скатерть. В такие моменты всё вокруг казалось частью спектакля: утончённый ресторан, золотистый свет, винные бокалы, тихая музыка — и Джессика в главной роли.

Та же отложила приборы, сцепила пальцы перед собой и посмотрела прямо в глаза подруге. Блеск в её глазах немного потускнел, уступая место сосредоточенности.

— Помнишь, я рассказывала тебе о практике? В одной крупной компании… здесь, в Нью-Йорке. Я не уточняла, но это нефтяная корпорация. Весьма… амбициозная.

Элисон кивнула, всё ещё поглощённая вкусовыми оттенками блюда. Мясо буквально таяло во рту, а сливочный соус с едва уловимыми нотками белого трюфеля делал каждый кусочек настоящим наслаждением. Джессика умела выбирать места — безупречные, дорогие и будто оторванные от реальности. Элисон бросила беглый взгляд на меню, которое до сих пор лежало в стороне. Цены на нём казались нереальными, как будто это была не еда, а билеты в первый класс в Европу. Она чуть не поперхнулась, вспоминая сумму, но взгляд Джессики, полон лёгкого безразличия, мгновенно вернул её к столу.

— Завтра ты тоже познакомишься с ним, — произнесла Джессика, многозначительно выделив последнее слово, и её губы тронула игривая улыбка, словно она только что открыла за кулисами секретное представление.

Элисон вдруг поняла, что улетела мыслями далеко. Она машинально жевала, не уловив сути последних фраз. Что-то важное, очевидно… и она это упустила. Быстро подняв глаза, она осторожно спросила:

— Прости, с кем именно я завтра должна познакомиться?

Как и ожидалось, Джессика нахмурила брови, её взгляд стал почти обвиняющим — тёплый, но со скрытой обидой. Затем, не давая ни секунды на оправдание, она резко поднялась из-за стола, наклонилась к Элисон и с игривой усмешкой легко стукнула её кулачком по макушке.

— Ты никогда меня не слушаешь! — произнесла она тоном, который был смесью укора и шутки.

Элисон ахнула, театрально схватившись за голову, будто удар был куда серьёзнее, чем лёгкий тычок, а потом вдруг разразилась смехом. Сначала тихо, чуть слышно, но вскоре её смех стал звучать всё громче, нарастая, как весенний ручей после долгой зимы. Смех был заразительным, живым, настоящим — таким, каким он бывает только среди тех, кому не нужно притворяться.

Джессика округлила глаза и захлопала ресницами, словно не ожидала такой реакции, а потом засмеялась тоже — сначала украдкой, сдержанно, а затем почти беззвучно зажала рот рукой, пытаясь сдержать волну веселья, которая вот-вот могла вырваться наружу.

— Господи, Эли, ты… ты просто невозможна, — прошептала она, уже не в силах сдержать дрожь в голосе от собственного смеха.

Элисон вытирала слёзы уголком белоснежной салфетки, а в груди у неё всё ещё разливалось тёплое, искрящееся чувство. Где-то внутри это была та самая девочка из Бостана, сидящая на полу кухни с кружкой какао, а рядом — её лучшая подруга, которой всегда удавалось одним словом, одним касанием вернуть ей веру в простое счастье.

За окном мягко сиял Бруклинский мост. Его огни отражались в чёрной воде, как золотые осколки далёких звёзд. Ресторан наполнялся лёгким фоном музыки, шелестом голосов и звоном бокалов. А за их столиком царила своя маленькая вселенная, в которой всё было правильно — как и должно быть.

Когда они покинули ресторан, прохладный ночной воздух Нью-Йорка ударил в лицо, словно пробуждение от сказки. Элисон невольно поёжилась, но в этом холоде чувствовалась особая живость — как будто сам город вдохнул в неё свою магию. Башни небоскрёбов вырисовывались на фоне звёздного неба, и казалось, что они молча наблюдают за каждым шагом, будто вечные стражи города, вечно бодрствующие в ночи.

Машина мягко скользила по улицам, и огни мегаполиса проносились мимо, размытые, словно мазки на полотне художника. Каждый свет, каждое окно дышало своей историей, и всё вокруг словно шептало: ты здесь, ты жива, и всё возможно.

Когда вдали мелькнула статуя Свободы, Элисон затаила дыхание. Лунный свет плавно струился по её силуэту, превращая камень в нечто почти живое. Она стояла на своём острове, гордая и одинокая, возвышаясь над тёмной гладью воды — как напоминание о том, что свобода и сила всегда рядом, даже если порой они кажутся далёкими.

— Она такая красивая ночью... — выдохнула Элисон, будто не могла сдержать те чувства, которые переполняли её.

Джессика, сидевшая рядом, наклонилась ближе, и с мягкой усмешкой обняла подругу за плечи.

— Элисон, тебе пить вообще нельзя, — прошептала она, и в её голосе, за лёгким упрёком, таилась нежность, почти сестринская забота.

Они ещё какое-то время молчали, глядя на огни ночного города, пока Джессика не нарушила тишину:

— Ты ведь здесь впервые?

Элисон кивнула, глаза её блестели.

— Первый раз. И знаешь… я уже влюблена в этот город.

А потом всё стало размытым. Как сквозь вату: подъезд, лифт, тёплая ванна, пар, клубящийся в воздухе, как обрывки снов. Она не помнила, как оказалась в уютной постели, только ощущала мягкость одеяло, тепло рядом и мерцание света, отбрасывающего на потолок живые тени.

Элисон лежала, сцепив руки за головой, глядя в белую гладь потолка, словно пытаясь найти там ответы. Рядом дышала Джессика — спокойно, размеренно, уже почти засыпая. Тишина между ними не была гнетущей — наоборот, она успокаивала. Но внутри у Элисон копошилась неудобная мысль, требующая выхода.

— Прости… — прошептала она, тихо, словно боясь нарушить хрупкий покой. — Я не знаю, что на меня нашло. Всё было как-то… странно.

Джессика долго не отвечала. Но когда Элисон уже начала думать, что та заснула, подруга вдруг повернулась к ней, приподнявшись на локте.

— Эли, прекрати. Ты уже извинилась, — в её голосе звучала мягкая, тёплая улыбка. — Главное, что ты сейчас здесь. Не в каком-то подозрительном баре, не одна. А здесь — со мной. И этого достаточно.

Тогда Элисон снова закрыла глаза, позволив темноте за веками окунуть её в краткий миг тишины. Где-то в глубине груди пульсировало ощущение, похожее на тонкую, назойливую тревогу — как послевкусие сна, от которого не можешь избавиться. Она пыталась сосредоточиться на голосе Джессики, который звучал сначала отдалённо, будто из-под воды, а потом стал приобретать чёткость.

— Его зовут… — тихо сказала Джессика, но в этот момент какой-то внутренний барьер в сознании Элисон перекрыл смысл. Имя ускользнуло. Словно кто-то провёл ладонью по запотевшему стеклу, стирая слова, прежде чем они успели закрепиться в памяти. Что-то на У… или К… Может, это и неважно. Всё было как в тумане, растворяясь, будто нарочно.

— Он мне нравится, — произнесла Джессика с неожиданной искренностью. — Но он такой… холодный. Не молчаливый, нет. Он просто — как лёд, который ты не сможешь тронуть, не обжигаясь. Он не замечает меня. Или делает вид, что не замечает. Хотя я почти уверена, что замечает. Я всё равно не сдаюсь. Однажды… однажды я соберусь с духом.

В её голосе прозвучала не только боль, но и что-то чистое, почти светящееся — надежда. Такая хрупкая, как пламя свечи в ладонях. Элисон почувствовала, как в ней вспыхнула зависть — тонкая, не злая, а почти меланхоличная. Джессика хотя бы могла говорить о нём вслух.

А она сама? Она прятала свои чувства под замком. И этот замок знал только одно имя — Лукас.

Он был выше всех её ожиданий — буквально и метафорически. Старше. Серьёзнее. Увереннее. Он уже окончил университет, помогал отцу с семейным бизнесом и казался таким целостным, как будто в нём всё уже сложилось. Элисон казалась себе рядом с ним незавершённой головоломкой. Её путь только начинался, и шаги были неуверенными. Иногда она чувствовала себя подростком, который примеряет взрослую жизнь, а Лукас — как символ всего, к чему она не может прикоснуться. И, может быть, никогда не сможет.

Она вздохнула — не шумно, но тяжело, как будто её дыхание пропиталось всей этой усталостью. Мамин голос всплыл в памяти: «Парни выбирают тех, кто талантлив и умен». А вслед за ним — голос Ника, её брата, со своей колкой иронией: «Талант — это, знаешь ли, умение держать ноги широко разведёнными. Остальное — вторично».

И каждый раз эти слова падали на неё, как камни.

Ник был старше всего на два года, но казался человеком из другого мира. У него был бизнес, жёсткий взгляд, и уверенность, которой она завидовала, но не могла понять. Она не стремилась быть такой, как он, и его холодная снисходительность ранила глубже, чем он, наверное, мог себе представить. Он смотрел на неё так, словно хотел сказать: «Ты недостаточно. Ты не выдержишь. Ты сломаешься».

После развода родителей их дом словно застыл в безмолвии. Не кричащем — а глухом, как будто всё, что хотели сказать друг другу, давно сгорело. Отец ушёл, оставив после себя тень, которую никто не хотел впускать обратно. У него теперь была другая семья — жена, сын и дочка, почти погодки. Элисон не злилась. Наоборот. Она иногда с ним общалась — в тайне. Через редкие звонки, через короткие переписки, полные осторожности. Мама об этом не знала. Ник — тем более. Они были бы против. И, возможно, Элисон бы встала на их сторону, если бы не чувствовала, как глубоко в ней тянется нить, связывающая её с отцом, даже спустя всё.

Скоро ей придётся лететь обратно домой, и без его помощи она бы не справилась. Билет на самолёт казался роскошью, которую она не могла себе позволить. Отец перевёл деньги, и Элисон соврала маме. Сказала, что получила аванс на работе. Это не было ложью в полной мере — скорее, слегка искривлённая правда. Но она почувствовала, как внутри что-то хрустнуло от этого молчаливого компромисса.

Ей бы хотелось, чтобы всё было проще. Честнее. Легче. Но её жизнь была сложносочинённой фразой, где каждое слово оборачивалось сомнением, а каждое молчание — тайной, которую приходилось хранить.

Утро началось с мягкого, рассеянного света, пробивавшегося сквозь полупрозрачные шторы. Воздух в комнате был прохладным и чуть пахнул свежестью — смесью раннего утра и едва уловимого аромата кофе, доносящегося откуда-то из коридора. Элисон уже была одета: на ней были чёрные зауженные джинсы, подчёркивающие линию бёдер, и белый топ с мягким вырезом, элегантным, но сдержанным. Поверх она набросила лёгкую рубашку в мелкую клетку, рукава которой были закатаны до локтей. Она выглядела просто, но в этом было что-то особенное — лёгкость, присущая только тем, кто не стремится казаться, а просто остаётся собой. На ногах — её любимые белые кроссовки, верные спутники всех её тёплых дней.

Комната, в которой спала Джессика, ещё хранила тишину. Девушка лежала, укутавшись в одеяло, дышала ровно, и этот мирный момент показался Элисон почти священным. Она замерла у кровати, разглядывая лицо подруги, мягко освещённое утренним светом, и чуть улыбнулась — в её взгляде было столько тепла, сколько обычно бывает лишь в воспоминаниях.

Будильник взвыл внезапно и безжалостно, нарушив хрупкое спокойствие. Джессика вздрогнула, потянулась, пытаясь дотянуться до кнопки, но Элисон уже сделала шаг вперёд. Прочистив горло, она с лёгкой дерзостью и озорством в голосе запела:

— С днём рождения тебя, с днём рождения тебя...

Каждая строчка звучала тепло и искренне, с лёгкой игривой интонацией, как будто сама комната ожила — наполнилась светом, звуками и чем-то домашним, почти забытым. Голос Элисон, чистый и глубокий, будто нёс с собой не только поздравление, но и сотню тёплых воспоминаний.

Когда песня затихла, Джессика поднялась, всматриваясь в подругу, а потом обняла её с такой силой, будто хотела впитать этот момент в себя навсегда.

— Боже… Я совсем забыла, насколько потрясающе ты можешь петь, — прошептала она, едва сдерживая слёзы. — Мне никто не пел так с тех пор, как ты…

Элисон обняла её в ответ, медленно поглаживая спину, и в этот миг тишина снова вернулась — но уже совсем другая, наполненная ощущением близости и чего-то важного, ускользающего и бесценного.

— У меня есть для тебя подарок, — тихо сказала она, когда объятие распалось.

Она подошла к чемодану, положила его на кровать, расстегнула молнию и вытащила яркий пакет, наполненный угощениями. Те самые сладости из Бостана, которые Джессика обожала с детства.

— Не может быть… — Джессика, как ребёнок, с жадным восхищением уставилась на пакет. — Это действительно они?! Ты их привезла?!

Она даже не стала дожидаться ответа — вскрыла пакет и радостно взвизгнула, заставив Элисон зажать уши.

— Спокойнее, — рассмеялась Элисон. — Это ещё не всё.

С этими словами она протянула маленький аккуратный свёрток, перевязанный лентой. Джессика взяла его с осторожностью, как будто боялась разрушить волшебство момента. Внутри оказался альбом.

Фотографии. Их общие. Их юность. Их смех.

Джессика замерла, затем начала перелистывать страницы, её пальцы дрожали. К каждой фотографии была приписана фраза, заметка, воспоминание. И всё это — написано рукой Элисон. Тёплой, немного неровной, но настоящей.

— Это… это невероятно, — её голос едва не сорвался. — Ты вложила в это… всё.

— Ты заслуживаешь этого и больше, — прошептала Элисон и вновь обняла её. — Это наши воспоминания. И теперь они — с тобой. Всегда.

Джессика прижала альбом к груди, будто боялась отпустить его, как отпускают людей, которых слишком долго не видели.

— Когда я переезжала в Нью-Йорк, я оставила часть себя… Но сейчас ты вернула мне её. Это… как вернуться домой.

Элисон почувствовала, как её грудь наполнилась тёплым, приятным ощущением от слов Джессики. Это была такая простая искренность, такой мягкий свет, который озарял её душу, что на мгновение всё вокруг стало неважным. Она обняла подругу, будто она была частью её самого сердца, и это объятие казалось вечным — моментом, который должен был длиться всегда. Джессика крепко прижалась к ней, и Элисон ощутила, как их связь становилась ещё крепче, как нити дружбы переплетались, становясь неразрывными.

— Я так рада, что тебе понравилось, — тихо сказала Элисон, отпуская её и позволяя подруге немного полюбоваться своим подарком. Её взгляд снова скользнул по Джессике, которая, казалось, исчезла в воспоминаниях, листая страницы альбома, погружаясь в каждый момент. Элисон не могла не улыбнуться, наблюдая, как её подруга с такими искренними эмоциями разбирает фотографии, как будто время вернулось назад, в те дни, когда они были моложе, и мир был проще.

Но вдруг взгляд Элисон упал на часы. Мгновение было коротким, но достаточно, чтобы её улыбка затмилась озабоченностью.

— Джессика, ты ведь не забыла, что у тебя практика сегодня? — с лёгким намёком произнесла она, когда заметила, как подруга продолжала листать альбом, поглощённая воспоминаниями. Она почти не замечала времени.

Джессика, словно очнувшись, резко подняла взгляд и быстро перевела глаза на часы. Её лицо сразу же вытянулось от испуга, и она вскочила с кровати, как будто внезапно осознала всю катастрофичность ситуации.

— О, чёрт! — вырвалось у неё с таким драматизмом, что Элисон не могла сдержать улыбку. В одно мгновение Джессика уже была на ногах, с тревогой в глазах, бросаясь к шкафу, как будто каждая секунда теперь имела значение.

— Ты права, совсем забыла! Нужно собираться! — её голос теперь звучал почти на грани паники, и она начала лихорадочно перебирать свою одежду, как будто решила, что на практике всё решится за мгновение, если выбрать правильный наряд.

Элисон с игривым блеском в глазах наблюдала за её действиями, не удержавшись от поддразнивания:

— Ты же не хочешь опоздать, правда?

Джессика с хихиканьем повернулась к ней, её лицо было наполнено смешанным выражением паники и веселья.

— Нет, конечно! — сказала она, смеясь, но в её глазах уже мелькала отчаянная решимость. — Но благодаря твоим подаркам я теперь чувствую себя как никогда вдохновлённой, так что на практике я буду на высоте!

Элисон, улыбаясь, наблюдала за тем, как её подруга, сдерживая нервное веселье, быстро находит нужную блузу, подбирает аксессуары и, при этом, не прекращает болтать, как всегда.

— Вот так, — подмигнула Джессика, одеваясь, — теперь можно сказать, что я готова. Если только не забуду про свой кофе, — добавила она, бегая по комнате и вытаскивая из сумки недостающие вещи.

Элисон надеялась, что Джессика действительно будет на высоте. Но в то же время она знала, что эта суматоха, этот хаос — это тоже часть её подруги. Джессика была всегда такой — энергичной, вдохновлённой, но в то же время полной лёгкости, и именно эта энергия в какой-то момент превращалась в что-то удивительное. Даже если она торопилась, даже если спешила, её внутренний свет всё равно освещал мир вокруг. 

                             ***

Утро только начинало распахивать перед собой небеса, когда машина мягко остановилась у элегантного стеклянного здания, стоящего в самом центре делового района. Солнечные лучи, преломляясь в стекле, создавали игру света, придавая зданию особый блеск. Уилл откинулся на мягкое сиденье, усталость от ночных переживаний моментально накатила, и он попытался закрыть глаза, надеясь хоть немного отдохнуть перед важной встречей. Но не успел он насладиться тишиной, как парень с переднего сиденья, обернувшись, заговорил с осторожной тревогой.

— Может, тебе всё-таки стоило остаться дома? Доктор говорил, что тебе нужно пару дней отдохнуть.

Уилл не сразу открыл глаза, только слегка повернув голову, он почувствовал, как на виске пульсирует боль, отголоски ночного происшествия. Скучные тревоги не могли затмить решимость в его сердце.

— Не начинай, — его голос был усталый, но твёрдый, как будто каждое слово было решением. — Прошло несколько дней с того, как эта крыса и его подельники пытались меня убить. Рана почти зажила, и боль уже не такая сильная. Я не буду сидеть дома и ждать. Сегодня мы проводим это собрание, и я буду там.

Он взглянул на часы, потом скользнул взглядом по ярким вывескам и отражениям зданий, поглощённых в стекле машины, как будто подтверждая сам себе, что не намерен откладывать свои планы.

— Отложи всё остальное на потом, — добавил Уилл с лёгким, но решительным скривлением губ. — Это нужно сделать сегодня, и не важно, что со мной.

Парень с переднего сиденья немного напрягся, его взгляд стал более сосредоточенным, и тревога в голосе затмела прежнюю уверенность. Он наклонился вперёд, будто не желая упустить важные детали.

— Уилл, нам сообщили, что Питер часто бывает в твоем клубе. Он угощает девушек и заводит их в VIP-зону.

Уилл молча выслушал, его лицо оставалось спокойным, но напряжение внутри него нарастало. Он не сразу ответил, лишь чуть улыбнулся, как если бы пытался переварить услышанное. Затем, медленно откинувшись на спинку сиденья, его глаза закрылись, но это не принесло успокоения. Лишь мгновение, когда он прошептал, его голос стал более напряжённым, словно собирался разорвать тишину.

— Этот ублюдок... — его слова пронзили воздух машины, добавляя тяжести. — После всего, что он и его подельники мне устроили, он ещё осмеливается появляться в моём клубе? Думает, я не замечу?

Он снова откинулся глубже, пытаясь вытеснить из головы все эти мысли, но решимость звучала в его голосе, когда он добавил:

— Не важно, если он там, сообщи мне. Собери людей и ждите меня. Я сам разберусь с ним.

Парень кивнул, его ответ был твёрдым и решительным.

— Понял!

Уилл вышел из машины, едва заметно выпрямив белую рубашку, которая идеально облегала его атлетическую фигуру, подчеркивая каждую деталь его мускулатуры. Шагал он уверенно, будто знал, что мир вокруг него подчиняется его ритму. Высокий и с безупречной осанкой, он был воплощением силы и элегантности, как тщательно вылепленный из мрамора идеал. Его шаги резонировали в воздухе, каждый его движущийся изгиб — настоящее произведение искусства, захватывающее и невидимо влияющее на всех, кто оказывался рядом.

Темно-голубые глаза, как мрак океана в шторм, поглощали взгляд, не позволяя отвлечься от их бездонной глубины. В этих глазах был не только холод, но и некая темная притягательность — загадка, которая манила и заставляла теряться в их взгляде. В его присутствии было нечто магнетическое, что-то, что вынуждало людей невольно обращать на него внимание.

Он вошел в здание, и атмосфера сразу изменилась. Девушки, сидящие в холле, не могли не заметить его. Он не просто привлекал взгляды, он захватывал их, не давая возможности отвлечься. Его движения были плавными и уверенными, каждая мышца под рубашкой, каждый его шаг будто говорил о том, что он привык быть в центре внимания, и мир вокруг него вращается по его правилам. Он был одновременно опасен и привлекательный, как хищник, и в этом сочетании было что-то невыразимо притягательное.

В его внешности было всё — от дикости силы до утончённой элегантности, создавая образ мужчины, чья власть и красота казались неотъемлемыми. Это было не просто физическое совершенство, это было ощущение, что сам воздух вокруг него наполняется мощью. Уилл был в своей стихии, и каждый его взгляд, каждая его минута в этом месте была не просто заявлением о его присутствии — это был момент, когда всё вокруг начинало ему подчиняться.

Джессика слегка прищурилась, её пальцы едва касались руки Элисон, привлекая её внимание к мужчине, стоявшему немного поодаль. Она едва ли могла скрыть свою увлечённость, и в её голосе звучала едва уловимая дрожь, когда она прошептала:

— Элисон, это он.

Элисон повернула голову, её взгляд был хладнокровным, но за внешней невозмутимостью скрывалась определённая настороженность. Она изучала его с явным интересом, но без проявления каких-либо эмоций. Всё было бы нормально, если бы не ощущение, которое он вызывал.

Джессика, не скрывая своего любопытства, добавила:

— И как тебе? Он ведь красавчик, да? А татуировка на его руке... она почти до локтя! Он выглядит как настоящий идеал.

Элисон снова взглянула на парня, и её взгляд слегка затмился. На мгновение в её глазах проскользнула тень сомнения, как будто её взгляд пронзал его, будто искала что-то скрытое, чего не было видно на поверхности.

— Возможно, для кого-то, — тихо произнесла она, её голос был спокойным, но в нём скользнула какая-то неуловимая грусть, как если бы она рассматривала его, а затем отвергала. — Но не для меня.

Её слова повисли в воздухе, словно невидимая стена между ней и этим привлекательным, но чуждым ей человеком. Она слегка покачала головой, давая понять, что не собирается поддаваться на внешний блеск, в котором скрывалась пустота. В её глазах не было восхищения — только холодная, почти беспристрастная отстранённость.

Компания, в которой Джессика проходила практику, действительно впечатляла. Просторный офис с высокими потолками, стеклянными стенами и роскошной мебелью создавал атмосферу успеха, где каждый элемент говорил о высоких амбициях и серьезных намерениях. Элисон, по привычке наблюдая за всеми вокруг, не могла не заметить, как люди, поглощенные работой, двигались с точностью и уверенностью, будто здесь каждый шаг был частью тщательно продуманного плана. Однако когда её взгляд случайно упал на мужчину, которого указала Джессика, Элисон ощутила странное, но вполне определённое чувство дискомфорта.

Мужчина был действительно красив. Высокий, с уверенной, почти грациозной походкой, он привлекал внимание сразу. Его взгляд был глубоким, а манера двигаться — уверенной и даже слегка провокационной. Его белая рубашка, с расстегнутыми верхними пуговицами, и чёрные брюки придавали ему вид мужчины, который без труда мог бы быть главным в любой комнате. Он словно был в центре внимания, а девушки, как по команде, следили за каждым его движением, не пытаясь скрыть восхищения.

Но в этом было что-то, что сразу бросалось в глаза Элисон. Он не вписывался в её привычное представление о бизнесменах. Она представляла себе людей в строгих костюмах, с жесткими выражениями лиц, с уверенным, но холодным подходом. Но этот парень — он был как огонь, вызывающий не только восхищение, но и что-то более опасное. Его стиль был совершенно непринуждённым, даже немного дерзким. Чувствовалось, что его присутствие в этой комнате — не случайность. Он словно был властелином этой территории, а девушки — его преданные подданные.

Этот образ заставил Элисон ощутить нечто большее, чем просто раздражение. Это было нечто вроде отвращения, как если бы её инстинкты подсознательно говорили: «не доверяй ему». Это было не из-за внешности, а из-за того, как он себя подавал, как будто знал, что все будут падать перед ним на колени.

Джессика, кажется, не замечала ни малейшего напряжения в воздухе. Её лицо буквально светилось от восхищения, когда она небрежно, но с очевидным восторгом сказала:

— Элисон, ты видела его? Он просто... ну, секс-машина! Ты только посмотри на него! Эти бедра... Чёрт возьми, я бы села ему на колени!

Элисон почувствовала, как внутри всё сжалось. Она с трудом сдерживала отвращение, которое поднималось в её груди. Да, Джессика имела право восхищаться, и это было её мнение. Но то, как она говорила, то, как она строила свои образы в голове, вызывало у Элисон странное чувство беспокойства.

Элисон, пытаясь скрыть свои мысли, слегка покачала головой, стараясь не испортить момент для подруги, но её лицо выдавало внутреннее напряжение. Она молча кивнула, стараясь не отреагировать слишком резко, не разочаровывая Джессику, которая явно не видела ничего кроме восхищения в этом мужчине.

— Я не спорю, он действительно привлекательный, — тихо произнесла она, словно пытаясь держать дистанцию в этом разговоре. Она понимала, что так или иначе этот парень сыграет свою роль в жизни её подруги, но вот насколько эта роль будет долгой и безболезненной — в этом Элисон сомневалась.

Джессика с удивлением подняла бровь, снова глядя на Элисон, её лицо выражало лёгкую растерянность. Она явно ожидала более яркой реакции от подруги.

— И это всё? — с искренним удивлением спросила она.

Элисон не ответила. В её глазах читалось нечто большее, чем просто фразы. Она понимала, что для Джессики этот мужчина был настоящим объектом желания, но что будет дальше, если она не разберётся в своих чувствах, Элисон сомневалась. И хотя она могла бы сказать об этом вслух, она решила просто молчать, надеясь, что Джессика сама поймёт. Но в её голове всё крутились мысли, не дававшие покоя: Этот парень — ловелас. Он никогда не будет тем, кого она ищет для настоящих отношений. Он просто наслаждается вниманием и уходит, когда всё становится слишком сложным.

— Странно, что ты не восхищаешься им, — протянула Джессика, всё ещё глядя в сторону парня, словно не могла насытиться его видом. В её голосе звучало искреннее недоумение, будто она сталкивалась с чем-то по-настоящему необъяснимым. — Такой парень — мечта для большинства девушек, не так ли?

— Не для всех, — мягко, почти шёпотом, возразила Элисон, едва заметно пожав плечами. — У каждой девушки свои вкусы и предпочтения.

Но Джессику это, похоже, не убедило.

— Согласна, но Уилл — исключение, — с каким-то особым блеском в глазах произнесла она, будто открывала в этом мгновении истину века. — Каждая девушка… ну, почти каждая, — она бросила на Элисон многозначительный взгляд и поспешно добавила, — за исключением тебя, конечно, — с оттенком игривого поддразнивания, но в голосе сквозила уверенность, что именно так всё и есть.

Элисон невольно скривила губы в напряжённой полуулыбке, подбирая слова, стараясь удержаться от резкости.

— Думаю, мне стоит поблагодарить судьбу за то, что я не попала в этот список, — произнесла она сдержанно, чуть прищурив глаза, не встречаясь взглядом подруги. В её голосе была скрытая горечь, которую та не заметила.

— Эй, ты что-то сказала? — Джессика чуть наклонилась вперёд, заметив, как Элисон, казалось, уплыла в свои мысли. Её голос был лёгким, но в нём прозвучала нотка настороженности.

— Ничего, — покачала головой Элисон, быстро оправившись. — Просто… хочу уже домой.

Джессика всплеснула руками, будто защищаясь от такой несправедливости.

— Какой домой? — воскликнула она, с восторгом, который будто бы зажигал всё вокруг. — У нас же ещё целая ночь впереди!

Элисон вздохнула, пытаясь сохранить спокойствие, и напомнила, слегка натянуто:

— Ты обещала, что мы заедем домой переодеться.

— Конечно, конечно! — Джессика сразу же смягчилась, её мысли, казалось, уже устремились к косметичке и платьям. — Макияж тоже надо продумать. Представь, какие фотки будут! Кто знает, может, ты даже кого-нибудь подцепишь. Не стоит держаться за своего Лукаса, честно. Он, конечно, милый… но, давай по-честному, скучноват. Тормоз, если уж совсем откровенно.

Она подмигнула, словно только что рассказала блестящую шутку. Но Элисон не улыбнулась.

Напротив, её лицо словно стянуло, и в груди что-то сжалось. Щёки залились жаром — смесью раздражения и уязвлённой гордости. Она медленно опустила взгляд, стараясь не дать эмоциям вырваться наружу.

— Эй… я ведь не говорю гадости про твоего Уилла или как его там, — её голос был ровным, но в нём сквозило отчётливое недовольство. — Ты не должна так говорить о Лукасe. Мне это неприятно.

Хотя Элисон не собиралась в открытую осуждать Лукаса, чувства начали накатывать — это было слишком личное, чтобы слушать чужие комментарии о парне, на которого она смотрела иначе.

— Элисон, как ты думаешь, какой он в постели? — спросила Джессика с таким азартом, будто только что сорвала джекпот. Её голос был полон живого, почти детского восторга, а взгляд — пристальный, неотрывный, направленный на Уилла. — Я уверена, что он просто огонь.

Слова повисли в воздухе, словно капля, готовая упасть, но не решающаяся.

Элисон замерла. Как будто кто-то внезапно толкнул её в грудь — не физически, а чем-то более пугающим. Этот вопрос, звучащий слишком громко, слишком интимно, слишком откровенно, ударил в сознание, словно острое лезвие.

Какой он в постели?

Мозг не сразу принял смысл, но потом образы хлынули, как вода из пробитой плотины. Она попыталась отгородиться, моргнула, сделала глубокий вдох — напрасно.

Уилл вдруг встал перед её внутренним взором: в тени, полураздетый, его грудь — широкая, уверенная, кожа тёплая на ощупь. Её пальцы невольно дрогнули, как будто уже касались его, и она резко отдёрнула руку, будто обожглась.

Он наклоняется ближе… нежен, но опасен, и в то же время чертовски уверенный в себе. Его голос — ниже, чем обычно, глухой и немного хриплый. Губы… медленно скользят по её шее. Он знает, что делает. Каждое движение, каждый взгляд — выверен до дрожи.

Элисон моргнула, возвращаясь в реальность. Сердце бешено колотилось, как будто её кто-то застал за чем-то постыдным. Она почувствовала, как к щекам приливает жар, но внутри было холодно — липкий, тревожный холод, словно её вытащили из снов в ледяную воду.

— Ты с ума сошла, — выдохнула она чуть хрипло, сдавленным голосом. — Не говори так.

— Почему? — не унималась Джессика, ухмыльнувшись, словно уже поняла, что фантазия подруги не уступала её собственной. — Просто интересно. В нём есть что-то… животное, ты не находишь?

— Я не хочу об этом говорить, — отрезала Элисон, на этот раз твёрже, но глаза предательски блестели — не от слёз, нет… От эмоций, слишком сильных, чтобы назвать их по имени.

И всё же она не могла забыть того мимолётного ощущения. Как будто в каком-то другом мире она уже знала, какой он.

«Точно идиотка», — подумала она, отводя взгляд и пытаясь вернуть себя в реальность. Лишь усиливая внутреннюю неловкость, она постаралась избежать этих образов, которые начали заполнять её голову. Как можно было думать о таком человеке так?

Время в душном, безликом офисе текло с мучительной медлительностью. Минуты тянулись, словно вязкая патока, и казалось, что стрелки часов замерли. Элисон уже потеряла счёт, сколько раз взглянула на телефон, пока наконец — спустя почти два часа — дверь кабинета приоткрылась, и из неё вышел он.

Первым вышел не просто парень, а фигура, сразу притягивающая к себе всё внимание. Он шёл неторопливо, с достоинством, окружённый мужчинами постарше, чьи лица были оживлены и полны одобрения. Они пожимали ему руки с той восторженной благодарностью, с какой обычно благодарят человека, только что заключившего сделку века. Но он, казалось, почти не замечал их. В его походке читалась не просто уверенность — это была грация хищника, привыкшего побеждать, брать своё без лишних слов.

Элисон не смогла отвести взгляд. Он был... ошеломительно красив. Высокий, плечистый, с точёными чертами лица, словно сошёл с обложки журнала. Его тёмные волосы были небрежно взъерошены, а на лице застыло выражение безупречного самообладания. Но за этой внешней оболочкой пряталось нечто тревожное. Что-то... холодное. Взгляд его темно голубых глаз был отточен, как лезвие ножа — уверенный, пронзительный, чужой. Там не было ни капли мягкости, ни капли тепла. Он излучал силу, но не ту, что вызывает восхищение, а ту, которая пугает.

Словно на уровне инстинктов, Элисон ощутила — этот человек мог бы разрушить всё, во что ты веришь, одним словом, одним жестом. И не моргнуть.

«Да, он красив», — призналась она себе почти с раздражением, — «но это красота, от которой веет опасностью».

Он двигался по коридору, как будто ему принадлежал весь мир, и вдруг… его взгляд метнулся в её сторону.

Время остановилось.

Всё вокруг исчезло, как будто остались только они двое — она и он, на мгновение связанных невидимой нитью. Внутри всё оборвалось. Холод пробежал по её позвоночнику, словно тонкая струя льда. Его взгляд — мимолётный, но слишком живой, слишком проницательный — будто проник в самую суть. Элисон инстинктивно прикрыла лицо рукой, как будто могла спрятаться за этим жестом, стать незаметной. Внутренний голос кричал: не подходи, не смотри, не задавай вопросов.

И тогда, как спасение, раздался звонок. Он повернулся, отозвавшись на голос, и уже в следующий миг ушёл вглубь коридора, погружённый в деловой разговор. Её сердце, стиснутое страхом, наконец позволило себе забиться вновь. Она едва не вскочила с кресла, как будто тело больше не могло выносить это напряжение.

Да, всё прошло. Но послевкусие этой встречи осталось — как след от касания ледяного ветра, пронизывающего до костей.

После насыщенной практики, уставшие, но воодушевлённые, Джессика и Элисон вернулись в уютную квартиру, окутанную мягким светом заката, пробивавшегося сквозь полупрозрачные шторы. В воздухе витал лёгкий аромат свежести и парфюма, наполняя пространство предвкушением предстоящего вечера. Девушки расстелили одежду по кровати, обсуждая, что надеть, перебрасываясь шуточками и комментариями.

Элисон остановила выбор на своём любимом белом платье — лёгком, воздушном, немного выше колен, идеально подчёркивающем изгибы её фигуры. Оно нежно обтекало тело, оставляя плечи открытыми, тонкие бретельки едва касались кожи. Без необходимости в лифчике, она ощущала в нём ту самую свободу, которая была сродни крыльям. В руках — изящный клатч, как финальный штрих к тщательно продуманному образу.

Она стояла перед зеркалом, позволив своим светло-каштановым волосам свободно спадать по спине. Пальцы легко прошлись по ним, словно подчеркивая этот момент нежности. Элисон мельком оценила отражение: уверенный, но в то же время спокойный взгляд, лёгкая улыбка, силуэт, в котором гармонировала женственность и естественность.

И тут она заметила взгляд Джессики — цепкий, задумчивый, почти восхищённый. Та стояла немного поодаль, слегка приподняв бровь, будто пыталась разгадать нечто важное.

— Ты меня напугала, — Элисон вздрогнула, вынырнув из собственных мыслей.

Джессика, не моргнув глазом, подошла ближе, и с серьёзностью, граничащей с комичностью, произнесла:

— Элисон, у тебя есть сиськи.

Мгновение повисла пауза, а затем Элисон расплылась в искреннем, звонком смехе, обернувшись к подруге:

— Джесс, ну ты чего? Они у всех есть!

— Нет-нет, — с притворной настойчивостью возразила Джессика, — я говорю о тех, на которые приятно смотреть. Они у тебя прямо как с глянцевой рекламы — не больше и не меньше, идеальные.

Элисон вновь бросила взгляд в зеркало, отметив покрасневшие щеки и едва сдерживаемую улыбку.

— Господи, Джессика, что ты несёшь вообще? — проговорила она, слегка качнувшись назад и отступая от зеркала, словно это могло скрыть её смущение.

Но Джессика не унималась, сияя озорной ухмылкой:

— Видел бы тебя сейчас твой бывший… Кевин, да?

— Его до сих пор так зовут, — с легкой иронией заметила Элисон, — и пусть мы больше не вместе, но, насколько я знаю, парень жив-здоров.

Подруги переглянулись, и смех снова заполнил комнату, лёгкий и живой, словно напоминание, что вечер только начинается — и впереди у них всё самое интересное.

                              ***

 В клубе царил настоящий хаос, но это был упорядоченный хаос, рожденный светом, звуком и телами, танцующими в неистовом экстазе. Пространство дышало музыкой. Казалось, сам воздух вибрировал от мощных басов, пробирающих до самых костей. Диско-шары под потолком раскручивались медленно, отражая всполохи света, как кристаллы, обронённые с неба. Неоновые панели на стенах будто оживали, пульсируя в такт электронной симфонии, словно клуб был живым существом с сердцем из ритма и венами из лазера.

Толпа на танцполе двигалась, как единое тело, без лиц и имён — только движения, музыка и свет. Люди теряли себя и находили заново, кричали, смеялись, растворялись друг в друге и в своих ощущениях. Это был не просто клуб — это был портал в мир, где не существовало понятий "вчера" и "завтра", только пульс настоящего.

У барной стойки, где металл отражал неон, превращая его в плавящиеся огненные линии, стояла Элисон. Белое платье слегка светилось в темноте, словно впитывало в себя огни этого места. Волосы её мягко спадали по плечам, слегка колыхаясь от каждого движения — будто и они подчинялись музыке. Она выглядела спокойно, почти безмятежно, но это было обманчиво. Её тело жило в другом ритме, внутреннем, глубинном. Она не просто стояла — она чувствовала. Каждая нота проходила сквозь неё, заставляя пальцы слегка сжимать стекло с коктейлем, плечи подрагивать, а бёдра плавно раскачиваться в такт.

Она не пыталась танцевать. Она была танцем.

Неон вырисовывал на её лице то блики синего, то вспышки красного, делая её похожей на мираж, на видение. Она ловила взгляды, но не держала их — была слишком поглощена ощущением. В какой-то момент она закрыла глаза, и весь шум исчез. Осталась только музыка — чистая, свободная, не требующая слов.

В этот вечер клуб не просто принял её — он стал её продолжением. И пока Джессика где-то рядом смеялась, разговаривала, заводила новых знакомых, Элисон растворялась. Не в алкоголе. Не в людях. А в ощущении, что здесь, в этом вихре света и звука, она была в безопасности. Живой. Настоящей.

Уилл вошёл в клуб, будто являлся не гостем, а хозяином этого царства неона и звука. Его появление не сопровождалось громкими возгласами, но всё равно притягивало взгляды. Он двигался уверенно, плавно, как хищник, прекрасно знающий свои границы и не нуждающийся в демонстрации силы. Мужчина, сопровождавший его, что-то говорил, перегибаясь ближе, но Уилл лишь кивнул, не отвлекаясь — взгляд его скользил по помещению, выхватывая детали, которые другие попросту не замечали.

В углу, под мягким светом декоративных ламп, стоял низкий диван, обитый тёмной тканью. Уилл занял место в центре, небрежно откинувшись назад, словно это был трон, предназначенный лишь ему. Он вытянул ноги, закинув их на журнальный столик, и взял в руку стакан с прозрачным напитком, в котором медленно плавали кубики льда. Пальцы его лениво перекатывали стекло, и в этот жест была безмолвная угроза, не нуждавшаяся в словах. Он не смотрел — он изучал. Он не двигался — он владел пространством.

Бар напротив напоминал сцену — мужчина с самодовольной ухмылкой флиртовал с двумя девушками, касаясь одной за талию, бросая взгляды второй. Он был уверен в себе, как тот, кто чувствует себя неуязвимым в этом хаосе. И, возможно, был бы прав — если бы не взгляд Уилла. Холодный, отстранённый, будто тот рассматривал не человека, а пешку на доске, которую уже наметил для следующего хода.

Тишина, воцарившаяся в голове Уилла, резко контрастировала с грохотом басов и криками толпы. Он казался неподвижным эпицентром — внутри него буря была сдержана, но готова вырваться наружу. В тот момент он не играл роль. Он был собой.

Подошёл один из его людей — высокий, в тёмной рубашке, лицо напряжённое, взгляд настороженный.

— Нам приступать? — спросил он, понизив голос, хотя в этом гуле это было почти бессмысленно.

Уилл не сразу ответил. Он поднял стакан, сделал медленный глоток. Лёд коснулся губ, прохлада растеклась по языку, опускаясь в горло. Он позволил себе улыбку — ту, в которой читалась не радость, а предвкушение. Он знал, что всё уже решено. Осталось только дождаться, когда домино начнёт падать.

— Пусть насладится последними минутами, — проговорил он негромко, но с такой ясностью и весом, будто голос его перекрыл весь шум клуба.

Это был не приказ. Это был приговор, облечённый в слова спокойствия.

                            ***

— Элисон, тебе нравится здесь? — голос Джессики звучал лукаво, с той особой ноткой веселья, когда подруга будто подглядела в твою душу и нашла там что-то, что ты сама ещё не готова признать. Девушки, смеясь, влетели на танцпол, словно две искры, вырвавшиеся из костра. Вокруг их закружила энергия ночи: лазурные и пурпурные лучи пронзали воздух, музыка ударяла в грудную клетку живым пульсом, а каждый вздох был напитан свободой и звоном счастья, которое ещё не знает своего конца.

— Очень, — ответила Элисон, её голос был искренним, но в нём мелькнула едва уловимая тень. — Только жаль, что завтра я уезжаю обратно в Бостон. Не хочу. Я бы гораздо чаще делала такие вечера с тобой…

Джессика, словно почувствовав её колебания, резко остановилась и обернулась. В её глазах сверкнул свет озорства.

— Я это запомню. Обещай, что когда я приеду к тебе, мы устроим настоящее безумие. Клуб, музыка, танцы до рассвета. Как настоящие королевы ночи.

Улыбка расплылась на губах Элисон — тёплая, искренняя, будто обещание о будущем могло растопить холод предстоящей разлуки.

— Обещаю! — воскликнула она, словно дала клятву, вырванную прямо из сердца.

Но волшебство этого момента вдруг дало трещину, когда взгляд Джессики метнулся в сторону VIP-зоны. Она прищурилась, словно охотница, заметившая цель. Из полумрака, подсвеченного мягким янтарным светом, вышел Уилл — высокий, уверенный, сдержанно-харизматичный. Вокруг него — тень телохранителей, атмосфера власти, густая, как парфюм. Он двигался неторопливо, будто весь клуб уже принадлежал ему, и ему вовсе не нужно было что-то доказывать. Ему достаточно было просто быть.

— Элисон… — Джессика чуть наклонилась к ней, голос дрожал от возбужденного предвкушения. — Кажется, у меня появился шанс.

— Какой ещё шанс? — удивилась Элисон, подняв брови, но уже знала, о чём пойдёт речь. Джессика не ответила. Она отстранилась, отбросив колебания, словно они ей никогда и не принадлежали.

— Ты развлекайся! Я скоро вернусь! — прокричала она на бегу, исчезая в толпе с тем самым взглядом женщины, которая решила рискнуть.

Элисон осталась стоять посреди танцпола, оглушённая звуком и этим внезапным поворотом. Она посмотрела ей вслед, на мгновение растерявшись. В воздухе всё ещё витала нота их весёлого смеха, но теперь она казалась далёкой, словно воспоминание.

— Куда ты? — выкрикнула она, но голос утонул в грохоте басов и всполохах света.

Джессика уже растворилась в толпе, а Элисон, не желая гнаться за её импульсивностью, направилась к барной стойке. Она заказала что-то холодное и сладкое, надеясь вернуть себе то беззаботное настроение, с которым начался этот вечер.

                              ***

Джессика кралась за ним, как кошка — бесшумно, но с затаённым напряжением, которое звенело в воздухе. Уилл шёл уверенно, словно и ночь, и тьма за чёрным выходом клуба принадлежали ему по праву. Его фигура, вырезанная резким светом неоновой вывески, растворялась в мраке, как нечто большее, чем просто человек. И всё же Джессика шла за ним, будто ведомая чем-то необъяснимым — опасностью, притяжением, тем самым ощущением, когда тебя одновременно тянет и пугает.

Когда он свернул за угол и исчез из поля зрения, она замерла. Мерцание света сменилось глухой темнотой, воздух стал тяжелее, плотнее, как будто клуб вдруг перестал быть частью этого мира. И тогда она услышала крики.

Резкие, мужские, наполненные отчаянием. Это были не те звуки, что можно спутать с весельем — это были слова, рождённые страхом и болью. Джессика, прижавшись к холодной стене, чувствовала, как каждая клеточка её тела напряглась, а разум зацепился за единственную мысль: «Уходи». Но ноги не двигались. Любопытство, как яд, уже впиталось в её кровь.

За углом улица была пустынной, почти стерильной в своей тишине. Только редкий свет от тусклого фонаря разливался пятном на асфальте, освещая происходящее, словно сцена в театре. Мужчина на коленях, одежда его смята, лицо покрыто потом и грязью. Он тянул руки вверх, моля о пощаде. А напротив — Уилл. Его силуэт был неподвижен, угрожающе спокоен, как статуя судьи, готовая вынести приговор.

— Уилл, пожалуйста… Мне приказали… Я не хотел, — голос мужчины дрожал, как ветка под ураганом. Он задыхался, глотая слёзы и страх.

Уилл не шелохнулся. Лишь его глаза блеснули в свете фонаря. Затем он шагнул вперёд, как хищник, не спеша. Его голос прозвучал, будто вырезанный из стали:

— Кто?

Ответа не последовало. Вместо этого — удар. Кулак Уилла, выверенный, быстрый, с хищной точностью, врезался в челюсть мужчины. Тот упал, как тряпичная кукла, и лишь присутствие двух людей в чёрных костюмах не позволило ему остаться лежать — они подняли его, поставили обратно на колени, как будто это был ритуал. Сцена казалась нереальной, почти театральной, но в ней не было ничего фальшивого. Только жестокая реальность.

Джессика сжалась в комок, прячась в тенях, каждый нерв её тела кричал. Она закрыла рот рукой, боясь, что случайный вдох выдаст её присутствие. Впервые за долгое время она почувствовала себя абсолютно уязвимой.

— Он убьёт меня, если я скажу! — мужчина кричал, захлёбываясь, его голос ломался.

Уилл снова не дал ему времени — ещё один удар, ещё одна вспышка боли. И снова тишина. Теперь он не говорил ничего. Просто смотрел. Долго. Его глаза были безжалостны. В них не было ярости. Не было эмоций. Только точный, пронизывающий холод, как у человека, который принял решение и не видит причин от него отступать.

Джессика не могла оторвать взгляд. Что-то в этом зрелище захватывало. Она чувствовала, как её собственное сердце стучит где-то в горле, почти громче, чем голоса на улице. Её разум боролся с телом — то хотело сбежать, другое оставаться. Уилл был опасен. Но именно это притягивало.

Он был не просто силой — он был бурей в человеческом обличье. Каждый его жест, каждый взгляд словно говорил: здесь нет случайностей. Здесь — порядок, установленный им. Джессика видела, как этот порядок рушит чужую волю, ломает страхом и безмолвием.

И всё же она не могла отвернуться.

Мужчина продолжал бормотать мольбы, голос его дрожал, словно шелест осенней листвы под порывами ветра:

— Прошу... пощадите… больше не буду… клянусь…

Но Уилл вдруг застыл. Его глаза — тёмные, как безлунная ночь, — впились в лицо плачущего, и в этом взгляде не было ни гнева, ни сострадания. Только холодное, ледяное спокойствие хищника, выжидающего удобный момент. Внутри этого молчания пряталась сила, от которой можно было сойти с ума. Уилл не просто смотрел — он изучал, просчитывал, взвешивал цену человеческой трусости. Он словно впитывал каждую каплю страха, исходящую от этого жалкого существа у его ног.

Словно в замедленной съёмке, Уилл опустил руку к поясу. Лёгким, почти ленивым движением извлёк оружие. Металл блеснул в дрожащем свете фонаря — тусклом и неустойчивом, как дыхание умирающего. Всё вокруг замерло. Даже ветер перестал шевелить листву, даже город показался вымершим. Мгновение, наполненное абсолютной тишиной, давило на уши, как под водой. Джессика едва не вскрикнула, но сдержалась — её губы побелели от того, как сильно она их прикусила.

Уилл держал пистолет не как человек, а как олицетворение приговора. Его рука не дрожала, в ней была та спокойная, пугающая уверенность, с какой хирург делает разрез. Он стоял, как воплощение ночной кары, чья суть — не в мести, а в восстановлении хрупкого порядка, нарушенного этим ползающим на коленях ничтожеством.

— Кто за тобой стоит? — голос Уилла прозвучал глухо, будто из-под земли. В нём не было интонации, не было эмоции. Только угроза. Только приговор.

Мужчина затрясся, заикаясь, не мог связать и пары слов. Он не отвечал — он умирал медленно, ещё до выстрела, под гнётом чужой воли. Его мольбы превратились в неразборчивый лепет, в сломленную душу, рвущуюся наружу.

Джессика видела это как в трансе. Сердце колотилось в висках, в груди, в горле. Она будто стала частью этой сцены, невидимой тенью, но втянутой в самое пекло. Уилл не замечал её, но каждый его жест, каждое движение, отдавалось в её теле разрядами тока.

— Ты не скажешь, — проговорил он наконец, почти с сожалением. — Значит, так и должно быть.

Он поднял пистолет, и Джессика зажмурилась, стиснув зубы. В голове — пустота. В теле — ледяной паралич. Ни шагнуть, ни закричать. Лишь один вопрос вспыхнул в её сознании, будто обугленный лепесток на холодном ветру:

Кто ты на самом деле, Уилл?

Уилл стоял, будто воплощённая кара, не человек — приговор. Ни малейшего колебания в его чертах, ни намёка на сомнение. Его силуэт, вырисовывающийся на фоне тусклого света, казался высеченным из тьмы. Лёгкий ветер теребил край его рубашки, как будто и ночь сама старалась не дышать громко в его присутствии. Пистолет был не просто оружием — он был выражением его воли. Холодный металл нависал над головой мужчины, как последний аргумент.

Тот дрожал на коленях, опустившись в грязь, в собственную слабость. Его плечи сотрясались от бесшумных всхлипов, словно даже страх уже не находил в нём места для новых звуков. Раньше — самоуверенный, с фальшивой улыбкой, теперь он был жалкой тенью себя. И всё происходящее обнажало правду — под маской уверенности скрывалось лишь трусливое сердце.

— Прошу вас... — он задыхался, будто каждое слово отдавалось осколком в горле. — Я не хотел... Я не знал...

Слова превращались в кашу, в бессмысленные фразы, беспорядочный поток отчаяния. Он тянулся к Уиллу глазами, как к последней возможности, но тот оставался неподвижен, как гранитная стена, перед которой разбиваются молитвы.

— Ты не скажешь? — голос Уилла раздался как грозовой раскат. Тихий, но не оставляющий выбора. Он не повышал тон, но в каждом звуке слышалась угроза. Он будто вёл счёт времени, оставшемуся до конца.

Мужчина попытался заговорить, но только захрипел, как утопающий, в последний раз выныривающий за воздухом.

— Я… я не знаю имени… я получал только инструкции… — прошептал он, цепляясь за слова, как за спасение, которого не было. — Я делал, что сказали…

Уилл медленно склонил голову на бок, наблюдая за его судорожными попытками оправдаться. Его глаза не выражали ничего — ни злости, ни боли, ни жалости. Лишь одна мысль отражалась в их бездне: «Поздно».

— Думаешь, я поверю тебе? — каждое слово было, как нажим на спусковой крючок, но пуля пока не вылетела. — Ты продал меня. Ты предал. А теперь — лжёшь мне в лицо.

«Крыса» прозвучало, как печать. Не громко, но с такой ненавистью, что даже мокрые стены переулка, казалось, сжались от холода его слов. Это не было просто оскорблением — это было клеймом, вынесенным без права на апелляцию.

Он сделал шаг вперёд, и звук его ботинка, хлопнувшего по мокрому асфальту, прозвучал, как отсчёт. Вся улица будто замерла, не смея вмешаться в сцену расплаты. Джессика у стены не могла пошевелиться — дыхание застряло в груди, пальцы онемели, а сердце стучало где-то в горле, глухо и тяжело.

Мужчина вскинул голову, поймав последнюю искру надежды. Но в глазах Уилла отражалась лишь тьма. Ни прощения. Ни спасения.

Только конец.

Уилл больше не произнёс ни слова. Его рука поднялась с пугающей неторопливостью, будто сама смерть взвешивала последнюю меру. Палец уверенно лег на спусковой крючок, и в следующее мгновение выстрел разорвал тишину, как гром в безоблачную ночь. Отзвуки прокатились по пустым переулкам, отскакивая от кирпичных стен, и, казалось, даже город замер в ожидании — без дыхания, без движения.

Тело мужчины дёрнулось и повалилось на мокрый асфальт, будто марионетку резко обрезали от невидимых нитей. Алые капли крови, хлынувшие из раны, медленно растекались по тёмной земле, сливаясь с дождевыми лужами в зловещие, как картина безумца, узоры. Воздух наполнился резким металлическим запахом — таким тяжёлым, что хотелось зажать нос и бежать прочь, не оглядываясь.

Уилл стоял неподвижно. Как памятник, как судья, как бог мести. Его белоснежная рубашка теперь была расшита хаотичными брызгами крови — капли запекались на ткани, как печати, скрепляющие приговор. Лампа уличного фонаря металась в лужах света, бросая на него неровные тени, делая его лицо почти нечеловеческим.

Он не смотрел на мёртвое тело. Его взгляд был устремлён куда-то дальше, холодный и пустой. Словно выстрел не значил ничего. Словно человек, только что упавший к его ногам, был ничем.

— Избавьтесь от тела. И принесите мне новую рубашку, — произнёс он тихо, но каждый слог звучал, как приказ, который не подлежал обсуждению.

— Да, босс, — тут же отозвался один из людей, и тень сдвинулась с места, приступая к исполнению.

Но Уилл напрягся. Он уловил звук — еле слышный, почти неуловимый, как будто сама ночь зашептала ему в ухо. Скрежет… нет, звон. Что-то лёгкое, но чуждое в этой мертвой тишине.

Он медленно обернулся, глаза потемнели, а голос стал острым, как лезвие ножа:

— Что за шум? Проверьте.

Его люди не задумывались. Двое бросились вглубь переулка, оставляя за собой следы в тёмных лужах. Но уже в следующую секунду, притаившаяся в тени девушка сжалась от ужаса.

Джессика. Её губы дрожали, руки были прижаты к груди, а глаза, широко распахнутые от ужаса, не отрывались от фигуры Уилла. Она видела всё: мгновенную казнь, кровь, запятнавшую асфальт… и его. Холодного. Безжалостного. Непредсказуемого.

«Сейчас… нужно бежать. Только сейчас…» — пронеслось в голове.

Она сделала шаг назад, затем ещё один, удерживая дыхание. Пальцы скользили по шершавой стене, и каждый кирпич под ладонью казался ледяным. Она почти миновала угол, когда — звяк. Стеклянная бутылка, оставленная кем-то давно, покатилась, как предатель, выбрасывая её из укрытия.

— Кто там?! — резко выкрикнул один из людей, и Джессика замерла.

Секунда. Ровно секунда — и страх обернулся действием. Она рванула прочь, дыша рвано, будто воздух вокруг стал слишком густым. Асфальт мелькал под ногами, сердце колотилось в висках, и казалось, весь мир сузился до единственной мысли: выжить.

— За ней! — раздался голос Уилла, и его сталь прорезала темноту.

Преследователь выскользнул из тени, словно волк, почуявший жертву. Джессика едва достигла чёрного выхода, обхватила ручку, дёрнула дверь… Свежий воздух хлынул ей в лицо, как свобода.

Но бегство длилось недолго. Сильные руки вцепились в её плечи, и она вскрикнула — не от боли, а от осознания, что не успела. Её схватили, держали так крепко, что кожа под пальцами горела. Она извивалась, дёргалась, но это было бесполезно.

— Нет! Пусти меня! — закричала она, голос сорвался, а страх заполнил грудную клетку, как яд.

Её потащили назад. Каблуки царапали асфальт, волосы падали на лицо, но она видела, куда её вели — туда, где всё началось. Туда, где стоял он.

Уилл.

Он больше не стоял посреди переулка. Теперь он лениво опирался о стену, его рука всё ещё держала оружие, будто оно стало неотъемлемой частью его. Его глаза — два полыхнувших огня — смотрели прямо на неё. Он не двигался, но этого было не нужно. В его молчании было больше угрозы, чем в любом крике.

И Джессика поняла: кошмар только начинается.

— Босс, это она, — выдохнул один из людей, подходя к нему почти на цыпочках, словно боясь потревожить чужой гнев. В его голосе звучала робкая попытка оправдаться, но Уилл даже не повернул головы.

Он оттолкнулся от стены медленно, почти лениво, как хищник, знающий, что жертва уже не сбежит. Свет ночного фонаря скользнул по его лицу, зацепившись за резкие скулы и холодные глаза, в которых не отражалось ни капли сочувствия. Тишина вокруг сгущалась, как густой туман, а каждый его шаг отдавался глухим эхом в груди Джессики.

Она успела только вдохнуть — и тут же вскрикнула: резкая боль пронзила скальп, когда он схватил её за волосы и дёрнул вверх, не оставляя выбора, кроме как подняться на колени. Глаза наполнились слезами, одна из них скользнула по щеке — горячая, отчаянная, такая настоящая. Но она не позволила себе всхлипнуть. Она знала: малейшая слабость может стоить ей слишком дорого.

— Кто ты такая? — прошипел Уилл, и от его голоса пробежал холодок вдоль позвоночника. Он не кричал. Это было хуже. Его ярость была сдержанной, заточенной, как нож, который только ждёт, чтобы войти в плоть.

— Я… я заблудилась, — выдохнула она, едва слышно, словно каждая буква отнимала у неё частичку сил.

— Заблудилась? — он прищурился, и в его глазах вспыхнуло нечто опасное. — Думаешь, я настолько наивен?

Он ударил её — не раздумывая, без тени сомнений. Удар был быстрым и хлёстким, как плеть. Джессика рухнула на землю, ударившись коленями о сырой асфальт. Воздух вышибло из лёгких. Она инстинктивно прикрылась руками, но жест только усилил боль — ссадины на ладонях мгновенно начали ныть, словно под кожей вспыхнул огонь.

— Пожалуйста… я ничего не видела… — прорыдал её голос, беспомощный, затихающий.

Он наклонился, и их лица оказались почти вплотную. Его дыхание касалось её кожи, как ледяной ветер.

— Ты видишь слишком много, — сказал он, и в его тоне не было ни одного проблеска сомнения. — А за это приходится платить.

Он вновь рванул её вверх. Волосы натянулись с такой силой, что в голове зазвенело. Джессика зажмурилась от боли, но не закричала. Не сейчас. Она знала, что он хочет слышать её крик. Он хочет её страха. И она не собиралась дарить ему это удовольствие.

Но когда удар пришёл вновь, её тело уже не выдержало. Она снова упала, земля под ней показалась ледяной и чужой. Она дрожала всем телом, как раненое животное, запертое в клетке без выхода.

— Я всего лишь… хотела поговорить… — она пыталась говорить, задыхаясь, срываясь на шёпот, словно хватаясь за последнюю соломинку.

— Заткнись! — прорычал он, и его голос теперь был ледяным, мёртвым, как могильный камень.

Он молча смотрел на неё, и этот взгляд — полный презрения, холода и спокойной угрозы — был страшнее любых слов.

— Ты оказалась там, где не должна была быть. — Его голос теперь звучал почти равнодушно, как у палача, читающего приговор. — Ты сыграла в чужую игру. А правила здесь просты.

Он шагнул ближе, и Джессика ощутила, как её сердце бьётся где-то в горле. Он был слишком близко. Слишком реальный. И слишком опасный.

— Считай, что тебе повезло, — произнёс он тихо, с ледяной усмешкой. — Потому что сегодня я не в настроении тратить время. Но если хоть одно слово о том, что ты видела, вырвется наружу — я тебя найду. И тогда всё закончится иначе.

Одним жестом он дал знак. Один из его людей подскочил к ней, грубо схватил за плечо. Джессика вскрикнула от боли, но Уилл уже отвернулся, будто её существование больше не представляло для него интереса.

— Уведите её, — бросил он через плечо. — Пусть запомнит: чужие тайны могут стоить жизни.

Она не сопротивлялась. Не могла. Её тащили прочь, как тряпичную куклу, а она украдкой обернулась, ища его взгляд, фигуру, силуэт во тьме. Но Уилл уже растворялся в полумраке, как кошмар, ускользающий перед рассветом — оставляя после себя только страх, боль и зловещую уверенность: он ещё вернётся в её жизнь. Или она — в его.

                           *** Её сознание будто рассыпалось в дрожащих отблесках стробоскопов — мерцание света, вспышки лазеров, гул тяжёлого баса. Всё было чересчур ярким, слишком громким, слишком… чужим. Элисон стояла в центре ночного безумия, но чувствовала себя так, будто её выбросили за борт движущегося мира. Казалось, она больше не часть этой реальности. Воздух был тяжелым, пропитанным потом, алкоголем и чем-то ещё — чем-то тревожным, металлическим.

Она обвела зал расфокусированным взглядом. Ни лиц, ни знакомых силуэтов — только сплошная, пульсирующая масса, в которой каждый был сам по себе. Её пальцы судорожно сжимали ремешок сумочки, как будто в этом хрупком движении была последняя ниточка, удерживающая её от падения в пропасть. Подруги нигде не было. Телефон, холодный в ладони, оставался молчаливым, как заговорщик.

Каждый шаг давался с усилием. Пол качался, как палуба корабля, и даже дыхание начало давать сбои, становясь прерывистым, неровным. Кто-то, казалось, смеялся слишком близко, чей-то локоть задел её бок, и всё это слилось в один большой нарастающий ужас, который не имел лица, но был страшно ощутим.

Пьяные фигуры вокруг вдруг начали приближаться. Кто-то коснулся её плеча — слишком настойчиво. Чьи-то пальцы скользнули по её локтю. Мужские руки — сильные, нетрезвые, чужие — обвили пространство вокруг неё, как капкан. Элисон попыталась вырваться, но её движение было словно во сне — замедленное, беспомощное. Она была словно рыба, попавшая в сеть, — каждая попытка спастись только крепче затягивала узлы.

Словно на автопилоте, она прорвалась к туалету. Дверь захлопнулась за её спиной с глухим хлопком, и в этом затхлом, узком пространстве стало немного тише, но не легче. Она оперлась на раковину, всматриваясь в собственное отражение — лицо было бледным, глаза расширены, зрачки дрожали. На губах — тень тошноты, на коже — капли испарины. Всё тело казалось не своим. Мир вокруг шатался, и каждый вдох будто наполнял лёгкие не воздухом, а туманом.

Когда она вышла обратно, всё стало ещё хуже. Музыка больше не была просто громкой — она била по вискам, как молот. Свет ослеплял. Пространство перед глазами плывло, и лица вокруг казались масками, гротескными, неестественными. Она пробиралась через толпу, хватаясь за стены, за плечи незнакомцев, за каждую опору, но всё тщетно.

И вот, когда ноги окончательно отказались повиноваться, она налетела на чью-то грудь. Вспышка, толчок — и весь мир ушёл из-под ног. Она повалилась в темноту, захваченная невидимой волной. Руки — не свои — подхватили её, чужие и пугающе крепкие. Губы открылись, чтобы крикнуть, но звук застрял в горле.

Последнее, что она ощутила — это чьё-то дыхание у самого уха и холод, не от воздуха, а от чего-то глубже. Затем — провал. Мрак закрыл её, будто чёрное покрывало, и тишина внутри этого мрака была пугающей и окончательной.

                             ***

 Элисон очнулась медленно — словно пробуждение происходило не снаружи, а глубоко внутри, из самой гущи вязкого, липкого сна. Мир был странно искажен, как будто покрыт плёнкой. Каждый звук отдавался в висках глухим стуком, каждое движение — как шаг сквозь плотную воду. Она едва шевельнулась, когда почувствовала под собой чужую, холодную простыню. Её тело было расслабленным, но неестественно — как будто отключённым. Каждая мышца отзывалась болью, словно она прошла марафон, о котором ничего не помнила.

Она лежала на широкой кровати, в комнате, где царила стерильная тишина и дорогой уют. Стены были покрашены в спокойные серые тона, всё выглядело безупречно — слишком безупречно. Здесь не было ни одной детали, говорящей о жизни. Только безликий комфорт и тишина, в которой можно было утонуть. Пространство напоминало гостиницу — слишком идеальное, слишком чужое.

Сначала она увидела только свои босые ноги, затем — платье, валяющееся рядом, скомканное и смятое, как воспоминание о прошедшей ночи. Рядом — туфли, как будто выброшенные в спешке. Но не они заставили её сердце сжаться — мужская рубашка, небрежно скинутая на кресло, и чёрные брюки у изножья кровати стали тем самым тревожным звоночком. Она села, и простыня соскользнула с плеч, обнажая кожу, на которой красовались не только пятна помятости, но и... следы.

Шея — украшена красными отметинами. Грубые, неровные, оставленные чьими-то зубами. Ни один из них не был похож на лёгкий поцелуй — это было похоже на клеймо. На запястьях — темнеющие синяки, будто кто-то держал её слишком сильно. Колени, бёдра, бока — всё болело, будто её тело использовали как арену для чужой воли.

Горло сжалось. Паника начала пробуждаться внутри, словно дикая птица, забившаяся в клетке. Она резко встала, сжимая в руках простыню, как последний щит между собой и правдой. Слёзы сами покатились по щекам, как будто тело знало больше, чем память. Она с трудом дышала — каждый вдох был как удар.

«Что он со мной сделал? Почему я ничего не помню?»

Ответов не было. Только ужас. Бессилие. И безмолвный силуэт на кровати. Он лежал к ней спиной, спокойный, словно спящий ангел — или демон. Его дыхание было глубоким, ровным. Он не издавал ни звука. И от этого было ещё страшнее. Элисон не хотела знать, кто он. Не хотела смотреть ему в лицо.

Она вбежала в ванную и, уцепившись за раковину, посмотрела в зеркало. Отражение вернуло ей чужую девушку — растрёпанную, с покрасневшими глазами, с пятнами боли на теле. У неё дрожали губы, и, когда она открыла рот, чтобы что-то сказать, из него вырвался лишь сдавленный стон. Голос предал её.

Руки дрожали, когда она одевалась. Каждое прикосновение к коже отзывалось как удар. Ей казалось, будто на ней остались не просто следы, а сам запах страха. Она хотела стереть его, вымыть, выскрести, но знала — это внутри. Воспоминания не возвращались, но ощущение было — её лишили чего-то важного. И что-то было не так. Совсем не так.

Ей нужно было уйти. Прямо сейчас. Пока он спит. Пока она ещё может.

Каждый её шаг был пропитан тревогой, как если бы невидимые руки могли схватить её в любой момент. Она тихо приоткрыла дверь, затаив дыхание. Всё её существо было натянуто, как струна. Один скрип, один вдох — и всё рухнет.

Она не обернулась. Не позволила себе взглянуть на него. Её пальцы сжимали ручку двери, пока ногти не врезались в ладони. Когда щелкнул замок, внутри всё оборвалось.

Она бежала — не столько ногами, сколько каждым нервом, каждой дрожащей клеткой своего измученного тела. Мысли гнали её вперёд, как всполошённая стая птиц, бестолково метаясь в голове, разрывая её изнутри. Коридор под её ногами казался бесконечным туннелем, где не было ни времени, ни света, ни воздуха. Пальцы судорожно сжались на дверной ручке, будто та могла спасти её, как якорь в безумной буре.

Как она добралась до квартиры Джессики — оставалось загадкой. Вся дорога была как в тумане. Она не знала, что скажет, если Джессика окажется дома, если увидит её — такую. Вдруг осудит? Или испугается? Но всё, на что Элисон могла сейчас надеяться — это на то, что подруга, пусть и покинула её в тот вечер, сделала это не без причины. Слава богу, что она хотя бы оставила ей адрес. Без него Элисон могла бы остаться в нищете, без одежды, без документов, без себя.

Всё, чего она сейчас хотела, — тишины. Тепла воды. Спрятаться под воду и раствориться. Исчезнуть.

Она нажала на звонок. Раз, второй. Внутри всё оборвалось — ответа не было. Сердце застучало сильнее. Телефон Джессики — вне зоны. Дверь — закрыта. Воздух — холодный. Паника снова подступала, липкая, тяжёлая.

— Джессика?.. — голос сорвался на шёпот. Пальцы дрожали.

Тут хлопнула дверь. Соседняя. Элисон резко повернулась и встретилась взглядом с женщиной средних лет. Та окинула её внимательным, пристальным взглядом. И этот взгляд, как лезвие, тут же пронзил её насквозь — оценивающий, осуждающий. Элисон застыла, сжав плечи, инстинктивно закрываясь руками. Её вид говорил сам за себя: порванное платье, грязные ступни, размазанный макияж, будто она пыталась стереть с себя ночь — и не смогла. На коже — следы. Синяки, пятна. Она ощущала их как клеймо.

И тогда, словно сорвавшись с грани отчаяния, она заговорила.

— Мэм… — голос дрожал, как стекло на ветру. — Вы всё не так поняли… Меня… Меня изнасиловали.

Тишина. Даже воздух, казалось, перестал двигаться. Слова, вырвавшиеся из неё, повисли в пространстве, тяжелее свинца. Женщина застыла с пакетами в руках. На лице — шок, непонимание, затем ужас. Её глаза расширились, затем сузились, губы дрогнули. Элисон почувствовала, как её дыхание сбилось — как будто с каждым вдохом она проглатывала ножи.

Она показала ей свои руки, своё тело, свои раны. Как доказательство. Как мольбу.— Вы только взгляните… — прошептала она, слёзы побежали по щекам, оставляя солёные дорожки на грязной коже. — Разве это не видно?..

Женщина ахнула. По-настоящему. И её выражение изменилось. Теперь в нём было не осуждение — сочувствие. И страх. Такой же, какой был внутри Элисон.

— Господи… ты серьёзно?.. — Женщина поставила пакеты и подошла ближе. В её глазах было что-то материнское, болезненно нежное. — Детка… тебе срочно надо в полицию. Нельзя это оставлять.

Но Элисон покачала головой. Как можно было идти в полицию, если она даже не знала, кто это был? Один? Несколько? Обрывки памяти, вспышки боли, мутные лица в темноте…

— Я не знаю, — прошептала она, едва не захлёбываясь словами. — Я ничего не помню. Я не знаю, сколько их было.

Женщина не ответила сразу. Она просто стояла, поражённая, бессильная, но неравнодушная. Это было важнее всего — она была рядом. Она видела её. Видела боль. Видела правду.

— Я даже не знаю, чем могу тебе помочь… — её голос дрогнул, едва слышно. — Но если тебе нужно что-то… моя дверь — 1410. Просто постучи, ладно?

Элисон кивнула. Слёзы снова затуманили ей глаза, но она старалась улыбнуться. Хоть немного. Хоть из уважения.— Спасибо, — прошептала она, — просто… что вы выслушали.

Женщина слегка обняла её, осторожно, как будто боялась сломать. Это объятие длилось всего несколько секунд, но в нём было больше тепла, чем в любом доме, в любой постели за последние дни.

И вот лифт увозил её вниз, оставляя Элисон одну. Она стояла у двери Джессики, вытирая слёзы, затаив дыхание.

За дверью послышался голос. Хриплый, усталый, родной.

— Элисон, — тихо произнесла Джесс.

Голос её звучал странно — будто издалека, глухо, будто кто-то попытался его спрятать под вуалью безразличия, но не сумел. Она стояла на пороге, неестественно выпрямив спину, словно силой воли сдерживая то, что рвалось наружу. На ней были мешковатые трико и оверсайз-толстовка, скрывающие фигуру, а глаза прятались за тёмными очками, неуместными в пасмурный день. Элисон смотрела на неё, и сердце её сжалось — что-то было не так. Совсем не так.

Она застыла, как будто кто-то нажал на паузу в её внутреннем мире. Джесс была рядом — живая, настоящая, но от прежней Джессики с её лёгкой походкой, яркой улыбкой и уверенным взглядом не осталось и тени. Перед ней стояла сломанная тень той, кто когда-то был её опорой.

— Джесс… у тебя всё хорошо? Ты заболела? — Элисон говорила почти шёпотом, боясь спугнуть хрупкую иллюзию нормальности. Горло пересохло, голос дрожал, а в груди стучал страх, которому она не могла найти объяснения. Она хотела подойти ближе, дотронуться, убедиться, что с подругой всё в порядке, но что-то внутри подсказывало: осторожно.

Джесс нервно сглотнула, качнулась на месте, как будто силы оставили её. Пальцы её дрожали, и лишь спустя мгновение, не поднимая взгляда, она прошептала:

— Я слышала, как ты говорила с тётей Альбой… Элисон, тебя изнасиловали?

Каждое слово ударяло, как камень. Элисон будто лишилась воздуха. В груди что-то оборвалось, в голове зазвенело. Слова, сказанные спокойно, почти шёпотом, несли с собой ураган боли, страха и стыда. Она не могла ответить. Не могла даже кивнуть.

Слёзы хлынули неожиданно — горячие, бесконтрольные. И в этот момент, не раздумывая, она шагнула к Джесс, обняла её так крепко, будто боялась, что подруга исчезнет. Она прижималась щекой к её плечу, дрожала, зарывалась в мягкую ткань худи и плакала. Всё, что она держала в себе, вырвалось наружу.

— Джессика… — всхлипывая, прошептала она, будто это имя было спасением. В этих объятиях Элисон впервые за всё это время позволила себе быть слабой, сломанной. Не героиней. Не жертвой. Просто человеком, который не справляется.

Джесс не отстранялась. Она прижала Элисон к себе крепче, осторожно, будто боялась навредить, и только после долгой паузы заглянула ей в глаза. В её взгляде было всё: беспомощность, боль, ярость — и любовь. Такая тёплая, такая настоящая.

— Ты в порядке? — прошептала она с хрипотцой, глядя на подругу так, будто хотела забрать у неё всё, что причинило боль.

Элисон не ответила. Она только покачала головой, и в её глазах отразилось нечто большее, чем слова могли выразить — желание спрятаться, исчезнуть, стереть всё.

Когда они вошли в квартиру, Джесс, не дожидаясь слов, предложила:— Прими ванну. Переоденься. Я… я всё приготовлю.

Элисон молча кивнула и, словно в забытьи, пошла в ванную. Она включила воду, наблюдала, как горячие струи заполняют пространство ванны, но не чувствовала тепла. Всё казалось чужим. Пустым. Даже собственное тело.

Когда она опустилась в воду, поначалу это было почти приятно — иллюзия очищения. Но уже через минуту Элисон поняла: вода не поможет. Она могла счищать с кожи грязь, но не боль. Не страх. Не крик, что до сих пор звучал у неё в ушах.

Слёзы катились по щекам, смешиваясь с водой. Её руки дрожали, сердце билось глухо и больно, а воспоминания оживали с новой силой. Казалось, она тонет. Не в воде, а в тех мгновениях, которые никогда не хотела вспоминать.

Каждое движение было борьбой — не за чистоту, а за возвращение самой себя. Но пока всё, что она чувствовала, — это пустота. И страх, что она больше никогда не сможет почувствовать что-то другое.

Когда Элисон вышла из ванной, облачённая в чистую, мягкую пижаму, её кожа всё ещё хранила тепло воды, но внутри не было ни капли покоя. Она остановилась в проёме, на мгновение задержав дыхание. В комнате стояла странная тишина, густая, как туман, и в этой тишине сразу бросилась в глаза фигура Джессики — напряжённая, застывшая у окна, словно статуя, застывшая под тяжестью невидимой боли.

Её широкая толстовка, скрывавшая тело, казалась бронёй, но Элисон сразу поняла: броня не спасает, когда внутри всё ломается. Тёмные очки, которые Джесс всё ещё не сняла, теперь казались не элементом образа, а щитом — слабой, тщетной попыткой спрятать то, что горело в её душе. Элисон чувствовала это — тревогу, страх, нечто необъяснимое, что сквозило в воздухе, как грозовой разряд, готовый сорваться молнией.

— Джесс? — её голос был едва слышен, но в нём звучало столько волнения, что тишина, казалось, содрогнулась. Она подошла ближе, и с каждым шагом напряжение словно впивалось в кожу. — Что происходит? Пожалуйста, скажи мне.

Джессика медленно обернулась. Несколько секунд — и, казалось, весь её внутренний мир хрупко колебался между решимостью и страхом. Затем, опустив очки, она села на край дивана и посмотрела прямо на Элисон. В этих глазах было всё — боль, ужас, стыд. Но больше всего — одиночество.

— Я… я должна тебе рассказать, — прошептала она, глотая воздух, будто задыхалась. — Я пошла к Уиллу… хотела сказать ему, что чувствую. А вместо этого — я увидела, как он…

Она замолчала, и в этой паузе сердце Элисон, казалось, оборвалось.

— Он… он убил человека, — голос Джессики хрипел. — Я стояла и смотрела, как он хладнокровно это сделал. Я даже не успела закричать. Он не был один. Но они увидели меня, Элисон. Они набросились на меня, как звери. Я не помню всех ударов — только дорогу, кровь, и как кто-то бросил меня на обочину, как ненужную вещь.

Элисон не сразу осознала, что её губы дрожат. Руки медленно опустились, и она почувствовала, как весь мир начал вращаться чуть быстрее, безжалостно стирая границы привычного. Джессика — та самая, яркая, весёлая, громкая — сейчас сидела перед ней сломанная, будто израненная птица, чьи крылья кто-то вырвал с мясом.

Она подошла ближе, опустилась рядом и, не говоря ни слова, обняла подругу. Объятие было неуклюжим, дрожащим, но настоящим. И в этом касании было всё: сочувствие, вина, гнев — и любовь, которой не хватало в ту ночь, когда Джесс была одна.

— Боже, Джесс… — прошептала она, прижимая её крепче. — Прости. Прости, что меня не было. Прости, что ты прошла через это одна.

Слёзы Джессики наконец прорвались. Они стекали по её щекам, оставляя солёные дорожки боли. Элисон чувствовала, как всё внутри неё рвётся — от мысли, что её подруга прошла через ад, пока она боролась с собственными демонами.

                            ***

Когда настал момент прощания, между ними повисла гнетущая тишина — такая плотная, что казалось, она могла раздавить их обоих. Элисон стояла у двери, сжимая в руке ремешок своей сумки, а мысли в её голове крутились в хаотичном водовороте. Буря переживаний поднималась с новой силой, оставляя после себя только ощущение пустоты и тяжести в груди.

Она обернулась, взгляд её нашёл Джессику — ту самую подругу, что теперь казалась одновременно ближе, чем когда-либо, и бесконечно далёкой. Джессика стояла, скрестив руки, словно стараясь удержать себя в целости. Лицо её оставалось спокойным, почти бесстрастным, но Элисон видела: под этой маской пряталась неукротимая боль, страх, который уже стал частью её.

— Джесс... ты ведь правда не вернёшься туда? — голос Элисон дрожал, несмотря на усилия. Она пыталась звучать уверенно, но тревога прорывалась сквозь каждое слово.

Джессика вздохнула, коротко, будто тяжёлый груз снова лег на её плечи. Её глаза метнулись в сторону, в угол комнаты, как будто там прятался тот ужас, что преследовал её в мыслях. Но, спустя мгновение, она подняла голову и покачала ею — решительно, почти упрямо.

— Нет, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я больше никогда не позволю себе быть рядом с ним. Он... опасен. Он монстр. Но, Элисон, пожалуйста... — никому не говори. Ни слова. Он не простит. Он может найти меня. Может уничтожить.

— Я не расскажу, — ответила она, в голосе звучала горечь. — И кому? Полиции, которая скорее нас упакует, чем его? У него всё схвачено. Власть, деньги... А у нас только страх и слова.

Джессика шагнула ближе и вдруг обняла её — так крепко, так внезапно, будто боялась, что это прощание станет последним. Их объятие было молчаливым, но в нём было больше чувств, чем в сотне слов. Тепло, отчаяние, благодарность, страх — всё смешалось в одном моменте, который длился дольше, чем позволяли стрелки часов.

Потом Джессика чуть отстранилась и, с нежной, почти детской неуверенностью, поцеловала её в щёку.

— Я постараюсь... устроиться. Найти работу. Если получится — прилечу в отпуске. Обещаю, — её голос дрогнул, но в глазах зажёгся слабый огонёк надежды.

Элисон сглотнула, ощущая, как в горле застряла тяжёлая, невысказанная боль. Она не могла вымолвить всё, что хотела. Не могла признаться, как боится за неё. Как ненавидит человека, разрушившего Джессику. Вместо этого она только тихо сказала:

— Я буду ждать тебя. И надеяться, что однажды всё это останется позади.

Они снова обнялись, и в этот момент весь мир будто растворился — остались только они вдвоём, связанные чем-то гораздо большим, чем просто дружба. Связанные болью, страхом и верой, что однажды всё станет лучше.

Элисон не просила, чтобы Джессика ехала в аэропорт. Не хотела затягивать прощание. Они и так были на пределе. И всё, чего хотелось — просто отпустить, чтобы хоть ненадолго обрести покой.

В самолёте, когда шасси оторвались от земли, Элисон прижалась лбом к холодному стеклу иллюминатора. Снаружи ночь мягко окутывала Нью-Йорк, превращая улицы и дома в тени и огоньки. Но внутри неё всё было иначе — бушевала буря. Каждый миг, проведённый в этом городе, теперь напоминал кошмар. Она надеялась, что с уходящими вдаль огнями уйдёт и боль. Но боль не исчезала.

Бостон ждал её — родной дом, знакомые лица, мамины руки, чашка кофе на кухне. Всё, что когда-то казалось обыденным, теперь воспринималось как драгоценность.

Она закрыла глаза, позволив одной-единственной слезе скатиться по щеке.

Нет, она не забудет. И Джессика не забудет. Но, возможно, они смогут жить дальше. Не сразу. Не легко. Но шаг за шагом. Ведь даже среди руин можно построить что-то новое. Пусть из обломков, пусть с дрожащими руками, но — своё.

А пока — просто выжить. Просто долететь домой.