XXIII

Преполовенские взяли на себя устройство венчания. Венчаться решили в деревне, верстах в шести от города: Варваре неловко было итти под венец в городе после того как прожили столько лет, выдавая себя за родных. День, назначенный для венчания, скрыли: Преполовенские распустили слух, что венчаться будут в пятницу, а на самом деле свадьба была в среду днем. Это сделали, чтобы не наехали любопытные из города. Варвара не раз повторяла Передонову: – Ты, Ардальон Борисыч, не проговорись, когда венец-то будет, а то еще помешают. Деньги на расход по свадьбе Передонов выдавал неохотно, с издевательствами над Варварою. Иногда он приносил свою палку с набалдашником-кукишем и говорил Варваре: – Поцелуй мой кукиш – дам денег, не поцелуешь – не дам. Варвара целовала кукиш. – Что ж такое, губы не треснут, – говорила она. Срок свадьбы таили до самого назначенного дня даже от шаферов, чтоб не проболтались. Сперва позвали в шаферы Рутилова и Володина, – оба охотно согласились: Рутилов ожидал забавного анекдота. Володину было лестно играть такую значительную роль при таком выдающемся событии в жизни такого почтенного лица. Потом Передонов сообразил, что ему мало одного шафера. Он сказал: – Тебе, Варвара, одного будет, а мне двух надо, мне одного мало: надо мной трудно венец держать, я – большой человек. И Передонов пригласил вторым шафером Фаластова. Варвара ворчала: – Куда его к чорту, два есть, чего еще? – У него очки золотые, важнее с ним, – сказал Передонов. Утром в день свадьбы Передонов помылся теплою водою, как всегда, чтобы не застудить себя, и затем потребовал румян, объясняя: – Мне надо теперь каждый день подкрашиваться, а то еще подумают – дряхлый, и не назначат инспектором. Варваре жаль было своих румян, но пришлось уступить, – и Передонов подкрасил себе щеки. Он бормотал: “Сам Верига красится, чтобы моложе быть. Не могу же я с белыми щеками венчаться”. Затем, запершись, в спальне, он решил наметить себя, чтобы Володин не мог подменить его собою. На груди, на животе, на локтях, еще на разных местах намазал он чернилами букву П. “Надо было бы наметить и Володина, да как его наметишь? Увидит, сотрет”, – тоскливо думал Передонов. Затем пришла ему в голову мысль, что не худо бы надеть корсет, а то за старика примут, если невзначай согнешься. Он потребовал от Варвары корсет. Но Варварины корсеты оказались ему тесны, ни один не сходился. – Надо было раньше купить, – сердито ворчал он. – Ничего не подумают. – Да кто же мужчины носят корсет? – возражала Варвара, – никто не носит. – Верига носит, – сказал Передонов. – Так Верига – старик, а ты Ардальон Борисыч, слава богу, мужчина в соку. Передонов самодовольно улыбнулся, посмотрел в зеркало и сказал: – Конечно, я еще лет полтораста проживу. Кот чихнул под кроватью. Варвара сказала, ухмыляясь: – Вот и кот чихает, значит – верно. Но Передонов вдруг нахмурился. Кот уже стал ему страшен, и чиханье его показалось ему злою хитростью. “Начихает тут чего не надо”, – подумал он, полез под кровать и принялся гнать кота. Кот дико мяукал, прижимался к стене и вдруг, с громким и резким мяуканьем, шмыгнул меж рук у Передонова и выскочил из горницы. – Чорт голландский! – сердито обругал его Передонов. – Чорт и есть, – поддакивала Варвара, – совсем одичал кот, погладить не дается, ровно в него чорт вселился. Преполовенские послали за шаферами с раннего утра. Часам к десяти все собрались у Передонова. Пришли Грушина и Софья с мужем. Подали водку и закуску. Передонов ел мало и тоскливо думал, чем бы ему отличить себя еще больше от Володина. “Барашком завился”, – злобно думал он и вдруг сообразил, что ведь и он может причесаться по-особенному. Он встал из-за стола и сказал: – Вы тут ешьте и пейте, мне не жалко, а я пойду к парикмахеру, причешусь по-испански. – Как же это по-испански? – спросил Рутилов. – А вот увидишь. Когда Передонов ушел стричься, Варвара сказала: – Все придумки разные придумывает. Черти ему все мерещатся. Поменьше бы сивухи трескал, опитоха проклятый! Преполовенская сказала с хитрою усмешечкою: – Вот повенчаетесь, Ардальон Борисыч получит место и успокоится. Грушина хихикала. Ее веселила таинственность этого венчания и подстрекала жажда устроить какое-нибудь позорище, да так, чтобы самой не быть замешанною. Она под рукою шепнула вчера вечером некоторым из своих друзей о часе и месте венчания. Сегодня рано утром она зазвала к себе младшего слесаренка, дала ему пятачок и подговорила к вечеру ждать за городом проезда новобрачных и накидать в их повозку сору да бумажек. Слесаренок радостно согласился и дал клятвенное обещание не выдавать. Грушина напомнила ему: – А Черепнина-то выдали, как вас пороть стали. – Дураки мы были, – сказал слесаренок, – а теперь хоть пусть повесят, все равно. И слесаренок, в подтверждение своей клятвы, съел горсточку земли. За это Грушина прибавила ему еще три копейки. В парикмахерской Передонов потребовал самого хозяина. Хозяин, молодой человек, окончивший недавно городское училище и почитывавший книги из земской библиотеки, кончил стричь какого-то незнакомого Передонову помещика. Скоро кончил и подошел к Передонову. – Сперва его отпусти, – сердито сказал Передонов. Помещик расплатился и ушел. Передонов уселся перед зеркалом. – Мне постричься и прическу надо сделать, – сказал он. – У меня сегодня важное дело есть, совсем особенное, – так ты мне сделай прическу по-испански. Стоявший у двери мальчик-ученик смешливо фыркнул. Хозяин строго посмотрел на него. По-испански стричь ему не приходилось, и он не знал, что это за прическа испанская, и есть ли такая прическа. Но если господин требует, то, надо полагать, он знает, чего хочет. Молодой парикмахер не пожелал обнаружить своего невежества. Он почтительно сказал: – Из ваших волос, господин, никак нельзя-с. – Это почему нельзя? – обиженно спросил Передонов. – Вашим волосам плохое питание, – объяснил парикмахер. – Что же, мне их пивом поливать, что ли? – проворчал Передонов. – Помилуйте, зачем же пивом! – любезно улыбаясь, отвечал парикмахер, – а только возьмите то, что если постричь сколько-нибудь и притом же так как у вас на голове уже солидность обозначается, то никак не хватает на испанскую прическу. Передонов чувствовал себя сраженным невозможностью остричься по-испански. Он уныло сказал: – Ну, стриги как хочешь. “Уж не подговорили ли этого парикмахера, – думал он, – чтобы не стричь на отличку. Не надо было говорить дома”. Очевидно, что пока Передонов шел чинно и степенно по улицам, Володин барашком побежал задворками и снюхался с парикмахером. – Прикажете спрыснуть? – спросил парикмахер, окончив свое дело. – Спрысни меня резедой, да побольше, – потребовал Передонов, – а то обчекрыжил кое-как, хоть резедой сдобри. – Резеды, извините, не держим, – смущенно сказал парикмахер, – не угодно ли оппопонаксом? – Ничего-то ты не можешь, как следует, – горестно сказал Передонов, – уж прыскай что есть. Он в досаде возвращался домой. День стоял ветреный. Ворота от ветра хлопали, зевали и смеялись. Передонов смотрел на них тоскливо. Как тут ехать ? Но уже все делалось само собой. Поданы были три тарантаса, – надо было садиться и ехать, а то повозки привлекут внимание, соберутся любопытные, приедут и прибегут смотреть на свадьбу. Разместились и поехали: Передонов с Варварою, Преполовенские с Рутиловым, Грушина с остальными шаферами. На площади поднялась пыль. Стучали, слышалось Передонову, топоры. Еле видная сквозь пыль, подымалась, росла деревянная стена. Рубили крепость. Мелькали мужики в красных рубахах, свирепые и молчаливые. Тарантасы пронеслись мимо, – страшное видение мелькнуло и скрылось. Передонов оглядывался в ужасе, но уже ничего не было видно, – и никому не решился он сказать о своем видении. Всю дорогу грусть томила Передонова. Враждебно все смотрело на него, все веяло угрожающими приметами. Небо хмурилось. Ветер дул навстречу и вздыхал о чем-то. Деревья не хотели давать тени, – всю себе забрали. Зато поднималась пыль длинною полупрозрачно-серою змеею. Солнце с чего-то пряталось за тучи, – подсматривало, что ли? Дорога шла мажарами, – неожиданные из-за невысоких холмов вставали кусты, рощи, поляны, ручьи под гулкими деревянными мостами-трубами. – Глаз-птица пролетела, – угрюмо сказал Передонов, всматриваясь в белесовато-туманную даль небес. – Один глаз и два крыла, а больше ничего нету. Варвара усмехнулась. Она думала, что Передонов пьян с утра. Но она не спорила с ним: а то еще, – думала она, – рассердится и не пойдет под венец. В церкви уже стояли в уголке, прячась за колонною, все четыре сестры Рутиловы. Передонов их не видел сначала, но потом, уже во время самого венчания, когда они вышли из своей засады и подвинулись вперед, он увидел их и испугался. Впрочем, они ничего худого не сделали, не потребовали, – чего он боялся сперва, – чтобы он Варвару прогнал, а взял одну из них, а только все время смеялись. И смех их, сначала тихий, все громче и злее отдавался в его ушах, как смех неукротимых фурий. Посторонних в церкви почти не было, только две-три старушки пришли откуда-то. И хорошо: Передонов вел себя глупо и странно. Он зевал, бормотал, толкал Варвару, жаловался, что воняет ладаном, воском, мужичьем. – Твои сестры все смеются, – бормотал он, обернувшись к Рутилову, – печенку смехом просверлят. Кроме того, тревожила его недотыкомка. Она была грязная и пыльная и все пряталась под ризу к священнику. И Варваре, и Грушиной церковные обряды казались смешными. Они беспрестанно хихикали. Слова о том, что жена должна прилепиться к своему мужу, вызвали у них особенную веселость. Рутилов тоже хихикал, – он считал своею обязанностью всегда и везде смешить дам. Володин же вел себя степенно и крестился, сохраняя на лице глубокомысленное выражение. Он не связывал с церковными обрядами никакого иного представления, кроме того, что все это установлено, подлежит исполнению и что исполнение всех обрядов ведет к некоторому внутренному удобству: сходил в праздник в церковь, помолился – и прав, нагрешил, покаялся – и опять прав. Хорошо и удобно, тем удобнее, что вне церкви обо всем церковном не надо было и думать, а руководиться следовало совсем иными житейскими правилами. Только что кончилось венчанье, не успели еще выйти из церкви, вдруг – неожиданность. В церковь шумно ввалилась пьяная компания – Мурин со своими приятелями. Мурин, растрепанный и серый, как всегда, облапил Передонова и закричал: – От нас, брат, не скроешь! Такие приятели, водой не разольешь, а он, штукарь, скрыл. Слышались восклицания: – Злодей, не позвал! – А мы тут как тут! – Да, мы-таки зазнали! Вновь прибывшие обнимали и поздравляли Передонова. Мурин говорил: – По пьяному делу заблудились немножко, а то бы мы к началу потрафили. Передонов хмуро смотрел и не отвечал на поздравления. Злоба и страх томили его. “Везде выследят”, – тоскливо думал он. – Вы бы лбы перекрестили, – сказал он злобно, – а то, может быть, вы злоумышляете. Гости крестились, хохотали, кощунствовали. Особенно отличались молоденькие чиновники. Дьякон укоризненно унимал их. Среди гостей был один, с рыжими усами, молодой человек, которого даже и не знал Передонов. Необычайно похож на кота. Не их ли это кот обернулся человеком? Недаром этот молодой человек все фыркает, – не забыл кошачьих ухваток. – Кто вам сказал? – злобно спрашивала новых гостей Варвара. – Добрые люди, молодайка, – отвечал Мурин, – а кто, уж мы и позабыли. Грушина вертелась и подмигивала. Новые гости посмеивались, но ее не выдали. Мурин говорил: – Уж как хошь, Ардальон Борисыч, а мы к тебе, а ты нам шампанею ставь, не будь жомой. Как же можно, такие приятели, водой не разольешь, а ты тишком удумал. Когда Передоновы возвращались из-под венца, солнце заходило, а небо все было в огне и в золоте. Но не нравилось это Передонову. Он бормотал: – Наляпали золота кусками, аж отваливается. Где это видано, чтобы столько тратить! Слесарята встретили их за городом с толпою других уличных мальчишек, бежали и гукали. Передонов дрожал от страха. Варвара ругалась, плевала на мальчишек, казала им кукиши. Гости и шаферы хохотали. Приехали. Вся компания ввалилась к Передоновым с гамом, гвалтом и свистом. Пили шампанское, потом принялись за водку и сели играть в карты. Пьянствовали всю ночь. Варвара напилась, плясала и ликовала. Ликовал и Передонов, – его-таки не подменили. С Варварой гости, как всегда, обращались цинично и неуважительно; ей казалось это в порядке вещей. * * *После свадьбы в житье-бытье у Передоновых мало что изменилось. Только обращение Варвары с мужем становилось увереннее и независимее. Она как будто поменьше бегала перед мужем, но все еще, по закоренелой привычке, побаивалась его. Передонов, тоже по привычке, попрежнему покрикивал на нее, даже иногда поколачивал. Но уж и он чуял ее большую в своем положении уверенность. И это наводило на него тоску. Ему казалось, что если она не как прежде боится его, то это потому, что она укрепилась в своем преступном замысле отделаться от него и подменить его Володиным. “Надо быть настороже”, – думал он. А Варвара торжествовала. Она вместе с мужем делала визиты городским дамам, даже и мало знакомым. При этом она проявляла смешную гордость и неумелость. Везде ее принимали, хотя во многих домах с удивлением. Для визитов Варвара заблаговременно заказала шляпу лучшей местной модистке. Яркие цветы, крупные, насаженные в изобилии, восторгали Варвару. Свои визиты Передоновы начали с директорши. Потом поехали к жене предводителя дворянства. В тот день, когда Передоновы собирались делать визиты, – что у Рутиловых, конечно, было заранее известно, – сестры отправились к Варваре Николаевне Хрипач, из любопытства посмотреть, как-то Варвара поведет себя здесь. Скоро пришли и Передоновы. Варвара сделала реверанс директорше и больше обыкновенного дребезжащим голосом сказала: – Вот и мы к вам. Прошу любить и жаловать. – Очень рада, – с принуждением ответила директорша и усадила Варвару на диван. Варвара с видимым удовольствием села на отведенное место, широко раскинула свое шумящее зеленое платье и заговорила, стараясь развязностью скрыть смущение: – Все мамзелью была, а вот и мадамой стала. Мы с вами тезки: я – Варвара, и вы – Варвара, а не были знакомы домами. Пока мамзелью была, все больше дома сидела, – да что ж все за печкой сидеть! Теперь мы с Ардальон Борисычем будем открыто жить. Милости просим, – мы к вами, вы к нами, мусью к мусьи, мадам к мадами. – Только вам здесь, кажется, не долго придется жить, – сказала директорша, – ваш муж, я слышала, переводится. – Да, вот скоро бумага придет, мы и поедем, – ответила Варвара. – А пока бумага не пришла, надо еще и здесь пожить, покрасоваться. Варвара и сама надеялась на инспекторское место. После свадьбы она написала княгине письма. Ответа еще не получила. Решила еще написать к новому году. Людмила сказала: – А уж мы думали, что вы, Ардальон Борисыч, на барышне Пыльниковой женитесь. – Ну да, – сердито сказал Передонов, – что ж мне на всякой жениться, – мне протекция нужна. – А все-таки, как же это с m-llе Пыльниковой у вас разошлось? – дразнила Людмила. – Ведь вы за нею ухаживали? Она вам отказала? – Я еще ее выведу на чистую воду, – ворчал угрюмо Передонов. – Это – idee fixе Ардальон Борисыча, – с сухим смешком сказал директор.