IV

В биллиардной было дымно накурено. Передонов, Рутилов, Фаластов, Володин и Мурин, – помещик громадного роста, с глупою наружностью, владелец маленького имения, человек оборотливый и денежный, – все пятеро, окончив игру, собирались уходить. Вечерело. На грязном досчатом столе возвышалось много опорожненных пивных бутылок. Игроки, много за игрою выпившие, раскраснелись и пьяно галдели. Рутилов один сохранял обычную чахлую бледность. Он и пил меньше других, да и после обильной выпивки только бы еще больше побледнел. Грубые слова носились в воздухе. Никто на это не обижался: по дружбе. Передонов проиграл, как почти всегда. Он плохо играл на биллиарде. Но он сохранял на своем лице невозмутимую угрюмость и расплачивался с неохотою. Мурин громко крикнул: – Пли! И прицелился в Передонова кием. Передонов крикнул от страха и присел. В его голове мелькнула глупая мысль, что Мурин хочет его застрелить. Все захохотали. Передонов досадливо пробормотал: – Терпеть не могу таких шуток. Мурин уже раскаивался, что испугал Передонова: его сын учился в гимназии, и потому он считал своею обязанностью всячески угождать гимназическим учителям. Теперь он стал извиняться перед Передоновым и угощал его вином и сельтерскою. Передонов угрюмо сказал: – У меня нервы немного расстроены. Я директором нашим недоволен. – Проигрался будущий инспектор, – блеющим голосом закричал Володин, – жаль денежек! – Несчастлив в игре – счастлив в любви, – сказал Рутилов, посмеиваясь и показывая гниловатые зубы. Передонов и без того был не в духе из-за проигрыша и от испуга, да еще его принялись дразнить Варварою. Он крикнул: – Женюсь, а Варьку вон! Приятели хохотали и поддразнивали: – А вот и не посмеешь. – А вот посмею. Завтра же пойду свататься. – Пари! идет? – предложил Фаластов, – на десять рублей. Но Передонову жаль стало денег, – проиграешь, пожалуй, так платить придется. Он отвернулся и угрюмо отмалчивался. У ворот из сада расстались и разошлись в разные стороны. Передонов и Рутилов пошли вместе. Рутилов принялся уговаривать Передонова сейчас же венчаться на одной из его сестер. – Я все наладил, не беспокойся, – твердил он. – Оглашения не было, – отговаривался Передонов. – Я все наладил, говорю тебе, – убеждал Рутилов. – Попа такого нашел: он знает, что вы не родня. – Шаферов нет, – сказал Передонов. – Ну вот, нет. Шаферов достанем сейчас же, пошлю за ними, они и приедут прямо в церковь. Или сам за ними заеду. А раньше нельзя было, сестрица твоя узнала бы и помешала. Передонов замолчал и тоскливо озирался по сторонам, где темнели редкие, молчаливые дома за дремотными садишками да шаткими изгородями. – Ты только постой у ворот, – убедительно говорил Рутилов, – я тебе любую выведу, которую хошь. Ну, послушай, я тебе сейчас докажу. Ведь дважды два – четыре, так или нет? – Так, – отвечал Передонов. – Ну вот, дважды два – четыре, что тебе следует жениться на моей сестре. Передонов был поражен. “А ведь и правда, – подумал он, – конечно, дважды два – четыре”. И он с уважением посмотрел на рассудительного Рутилова. “Придется венчаться! С ним не сговоришь”. Приятели в это время подошли к Рутиловскому дому и остановились у ворот. – Нельзя же нахрапом, – сердито сказал Передонов. – Чудак, ждут не дождутся, – воскликнул Рутилов. – Да я-то, может быть, не хочу. – Ну вот, не хочешь, чудород! Что ж, ты век бобылем жить станешь? – уверенно возразил Рутилов. – Или в монастырь собираешься? Или еще Варя не опротивела? Нет, ты подумай только, какую она рожу скорчит, если ты молодую жену приведешь. Передонов отрывисто и коротко захохотал, но сейчас же нахмурился и сказал: – Да и они, может быть, не хотят. – Ну, как не хотят, чудак! – отвечал Рутилов. – Уж я даю тебе слово. – Они гордые, – придумывал Передонов. – Да тебе-то что! Еще лучше. – Насмешницы. – Да ведь не над тобой, – убеждал Рутилов. – Почем я знаю! – Да уж ты мне поверь, я тебя не обману. Они тебя уважают. Ведь ты не Павлушка какой-нибудь, чтоб над тобой смеяться. – Да, поверь тебе, – недоверчиво сказал Передонов. – Нет, я хочу сам уверяться, что они надо мной не смеются. – Вот чудак, – с удивлением сказал Рутилов, – да как же они смеют смеяться? Ну, как же ты, однако, хочешь увериться? Передонов подумал и сказал: – Пусть выйдут сейчас же на улицу. – Ну, ладно, это можно, – согласился Рутилов. – Все трое, – продолжал Передонов. – Ну, ладно. – И пусть каждая скажет, чем она мне угождать будет. – Зачем же это? – с удивлением спросил Рутилов. – Вот я и вижу, что они хотят, а то вы меня за нос поведете, – объяснил Передонов. – Никто тебя за нос не поведет. – Они надо мной, может быть, посмеяться хотят, – рассуждал Передонов, – а вот пусть выйдут, потом уж они коли захотят смеяться, так и я буду над ними смеяться. Рутилов подумал, передвинул шляпу на затылок и опять на лоб и наконец сказал: – Ну, погоди, пойду скажу им. Вот-то чудодей! Только ты во двор войди пока, а то еще кого-нибудь чорт понесет по улице, увидят. – Наплевать, – сказал Передонов, но все же вошел за Рутиловым в калитку. Рутилов отправился в дом к сестрам, а Передонов остался ждать на дворе. В гостиной, угловой к воротам горнице, сидели все четыре сестры, все на одно лицо, все похожие на брата, все миловидные, румяные, веселые: замужняя Лариса, спокойная, приятная, полная; вертлявая да быстрая Дарья, самая высокая и тонкая из сестер; смешливая Людмила и Валерия, маленькая, нежная, хрупкая на вид. Они лакомились орехами да изюмом и, очевидно, чего-то ждали, а потому волновались и смеялись более обычного, вспоминали последние городские сплетни и осмеивали знакомых и незнакомых. Уже с утра они были готовы ехать под венец. Оставалось только надеть приличное к венцу платье да приколоть фату и цветы. О Варваре сестры не вспоминали в своих разговорах, как-будто ее и на свете нет. Но уже одно то, что они, беспощадные насмешницы, перемывая косточки всем, не обмолвились во весь день ни одним словечком только о Варваре, одно это доказывало, что неловкая мысль о ней гвоздем сидит в голове каждой из сестриц. – Привел! – объявил Рутилов, входя в гостиную, – у ворот стоит. Сестры взволнованно поднялись и все разом заговорили и засмеялись. – Только есть заковычка, – сказал Рутилов, посмеиваясь. – Что, что такое? – спросила Дарья. Валерия досадливо нахмурила свои красивые, темные брови. – Уж не знаю, говорить ли? – спросил Рутилов. – Ну, скорее, скорее! – торопила Дарья. С некоторым смущением Рутилов рассказал о том, чего желает Передонов. Барышни подняли крик и взапуски принялись бранить Передонова. Но мало-по-малу их негодующие крики заменились шутками и смехом, Дарья сделала угрюмо-ожидающее лицо и сказала: – Вот он так стоит у ворот. Вышло похоже и забавно. Барышни стали выглядывать из окна к воротам. Дарья приоткрыла окно и крикнула: – Ардальон Борисыч, а из окошка сказать можно? Послышался угрюмый голос: – Нельзя. Дарья поспешно захлопнула окно. Сестры расхохотались звонко и неудержимо и убежали из гостиной в столовую, чтобы Передонов не услышал. В этом веселом семействе умели от самого сердитого настроения переходить к смеху и шуткам, и веселое слово зачастую решало дело. Передонов стоял и ждал. Ему было грустно и страшно. Подумывал он убежать, да не решился и на это. Откуда-то очень издалека доносилась музыка: должно быть, предводителева дочь играла на рояле. Слабые, нежные звуки лились в вечернем тихом, темном воздухе, наводили грусть, рождали сладкие мечты. Сначала мечты Передонова приняли эротическое направление. Он представлял барышень Рутиловых в самых соблазнительных положениях. Но чем дальше продолжалось ожидание, тем больше Передонов испытывал раздражение, – зачем заставляют его ждать. И музыка, едва задев его мертвенно-грубые чувства, умерла для него. А вокруг спустилась ночь, тихая, шуршащая зловещими подходами и пошептами. И еще темнее казалось везде оттого, что Передонов стоял в пространстве, освещенном лампою в гостиной, свет от которой двумя полосами ложился на двор, расширяясь к соседскому забору, за которым виднелись темные бревенчатые стены. В глубине двора подозрительно темнели и шептались о чем-то деревья Рутиловского сада. На улицах по мосткам где-то недалеко долго слышались чьи-то замедленные, тяжелые шаги. Передонов начал уже бояться, что, пока он тут стоит, на него нападут и ограбят, а то так и убьют. Он прижался к самой стене, в тень, чтобы его не видели, и робко ждал. Но вот по освещенным полосам на дворе пробежали длинные тени, захлопали двери, послышались за дверью на крыльце голоса. Передонов оживился. “Идут!” – радостно подумал он, и приятные мечты о красотках-сестрицах опять лениво зашевелились в его голове, – паскудные детища его скудного воображения. Сестры стояли в сенях. Рутилов вышел на двор к воротам и огляделся, не идет ли кто по улице. Никого не было ни видно, ни слышно. – Никого нет, – громким шопотом сказал он сестрам в сложенные трубою руки. Он остался сторожить на улице. Вместе с ним вышел на улицу и Передонов. – Ну вот, сейчас они тебе скажут, – сказал Рутилов. Передонов стоял у самой калитки и смотрел в щель меж калиткою и приворотным столбом. Лицо его было угрюмо и почти испуганно, и всякие мечты и думы погасли в его голове и сменились тяжелым, беспредметным вожделением. Дарья первая подошла к приотворенной калитке. – Ну, чем же вам угодить? – спросила она. Передонов угрюмо молчал. Дарья сказала: – Я вам блины буду превкусные печь, горячие, только не подавитесь. Людмила из-за ее плеча крикнула: – А я каждое утро буду по городу ходить, все сплетни собирать, а потом вам рассказывать. Превесело. Между веселыми лицами двух сестер показалось на миг капризное, тонкое Валерочкино лицо, и послышался ее хрупкий голосок: – А я ни за что не скажу, чем вам угожу, – догадывайтесь сами. Сестры побежали, заливаясь хохотом. Голоса их и смех затихли за дверьми. Передонов отвернулся от калитки. Он был не совсем доволен. Он думал: болтнули что-то и ушли. Дали бы лучше записочки. Но уже поздно тут стоять и ждать. – Ну, видел? – спросил Рутилов. – Которую же тебе? Передонов погрузился в размышление. Конечно, сообразил он наконец, надо выбирать самую молоденькую. Что же ему на перестарке жениться! – Веди Валерию, – решительно сказал он. Рутилов отправился домой, а Передонов опять вошел во двор. Людмила выглядывала тайком в окно, стараясь услышать, что говорят, но ничего не услышала. Вот прозвучали шаги по мосткам на дворе. Сестры притихли и сидели взволнованные и cмущенные. Вошел Рутилов и объявил: – Валерию выбрал. Ждет, – стоит у ворот. Сестры зашумели, засмеялись. Валерия слегка побледнела. – Вот, вот, – повторяла она, – очень я хочу, очень мне надо. Ее руки дрожали. Ее стали наряжать, – все три сестры хлопотали около нее. Она, как всегда, жеманилась и медлила. Сестры ее торопили. Рутилов неустанно болтал, радостно и возбужденно. Ему нравилось, что все это дело он так ловко устроил. – А извозчиков ты приготовил? – озабоченно спросила Дарья. Рутилов отвечал с досадою: – Да разве можно? Весь город сбежался бы. Варвара бы его за волосы оттащила к себе. – Так как же мы? – А так, до площади дойдем попарно, а там и наймем. Очень просто. Сперва ты с невестой, да Лариса с женихом, – да и то не сразу, а то еще увидит кто в городе. А я с Людмилой за Фаластовым заеду, они вдвоем поедут, а я еще Володина прихвачу. Передонов, оставшись один, погрузился в сладкие мечтания. Ему грезилась Валерия в обаянии брачной ночи, раздетая, стыдливая, но веселая. Вся тоненькая, субтильная. Мечтал, а сам таскал из кармана завалявшиеся там карамельки и сосал их. Потом пришло ему на память, что Валерия – кокетка. Ведь она, подумал он, потребует нарядов, обстановки. Уж тогда, пожалуй, деньги придется не откладывать каждый месяц, а и прикопленное растрачивать. А жена-то станет привередничать, а за кухней, пожалуй, и не доглядит. А еще на кухне подсыплют ему яду, – Варя со злости подкупит кухарку. “Да и вообще, – думал Передонов, – уж слишком тонкая штучка – Валерия. К такой не знаешь, как и подступиться. Как ее обругаешь? Как ее толканешь? Как на нее плюнешь? Изойдет слезами, осрамит на весь город. Нет, страшно с нею связываться. Вот Людмила, так та проще. Не взять ли ее?” Передонов подошел к окну и стукнул палкою в раму. Через полминуты Рутилов высунулся из окна. – Чего тебе? – спросил он с беспокойством, – Передумал, – буркнул Передонов. – Ну! – испуганно крикнул Рутилов. – Веди Людмилу, – сказал Передонов. Рутилов отошел от окна. – Чорт очкастый, – проворчал он и пошел к сестрам. Валерия обрадовалась. – Твое счастье, Людмила, – весело сказала она. Людмила принялась хохотать, – упала в кресло, откинулась на спинку и хохотала, хохотала. – Что ему сказать-то? – спрашивал Рутилов, – согласна, что ли? Людмила от смеха не могла сказать ни слова и только махала руками. – Да, согласна, конечно, – сказала за нее Дарья. – Скажи ему скорее, а то еще уйдет сдуру, не дождется. Рутилов вышел в гостиную и сказал шопотом в окно: – Погоди, сейчас будет готова. – Да живее, – сердито сказал Передонов, – что там копаются! Людмилу проворно наряжали. Минут через пять она была уже совсем готова. Передонов думал о ней. Она – веселая, сдобная. Только уж очень любит хохотать. Засмеет, пожалуй. Страшно. Дарья, хоть и бойкая, а все же посолиднее и потише. А тоже красивая. Лучше взять ее. Он опять стукнул в окно. – Стучит опять, – сказала Лариса, – уж не за тобой ли, Дарья? – Вот чорт-то! – выругался Рутилов и побежал к окну. – Чего еще? – сердитым шопотом спросил он, – опять передумал, что ли? – Веди Дарью, – отвечал Передонов. – Ну, подожди, – свирепо прошептал Рутилов. Передонов стоял и думал о Дарье, – и опять недолгое любование ею в воображении сменилось страхом. Уж очень она быстрая и дерзкая. Затормошит. Да и чего тут стоять и ждать? – подумал он: – еще простудишься. Во рву на улице, в траве под забором, может быть, кто-нибудь прячется, вдруг выскочит и укокошит. И тоскливо стало Передонову. Ведь они бесприданницы, – думал он. Протекции у них в учебном ведомстве нет. Варвара нажалуется княгине. А на Передонова и так директор зубы точит. Досадно стало Передонову на самого себя. С чего он тут путается с Рутиловым? Словно Рутилов очаровал его. Да, может быть, и в самом деле очаровал его. Надо поскорее зачураться. Передонов закружился на месте, плевал во все стороны и бормотал: – Чур-чурашки, чурки-болвашки, буки-букашки, веди-таракашки. Чур меня. Чур меня. Чур, чур, чур. Чур-перечур-расчур. На лице его изображалось строгое внимание, как при совершении важного обряда. И после этого необходимого действия он почувствовал себя в безопасности от Рутиловского навождения. Решительно застучал он палкой в окно, сердито бормоча: – Донести бы, – заманивают. Нет, не хочу сегодня жениться, – объявил он высунувшемуся к нему Рутилову. – Да что ты, Ардальон Борисыч, ведь уже все готово, – пытался убеждать Рутилов. – Не хочу, – решительно сказал Передонов, – пойдем ко мне в карты играть. – Вот чорт-то! – выругался Рутилов. – Не хочет венчаться, струсил, – объявил он сестрам. – Но я еще уломаю дурака. Зовет к себе в карты играть. Сестры закричали все разом, браня Передонова. – И ты пойдешь к этому прохвосту? – с досадою спросила Валерия. – Ну да, пойду и возьму с него штраф. И он еще от нас не уйдет, – говорил Рутилов, стараясь сохранить уверенный тон, но чувствуя себя очень неловко. Досада на Передонова быстро заменилась у девиц смехом. Рутилов ушел. Сестры побежали к окнам. – Ардальон Борисыч! – крикнула Дарья, – что ж вы такой нерешительный? Так нельзя. – Кисляй Кисляевич! – с хохотом крикнула Людмила. Передонову стало досадно. По его мнению, сестры должны бы плакать от печали, что он их отверг. “Притворяются!” – подумал он, молча уходя со двора. Девицы перебежали к окнам на улицу и кричали вслед Передонову насмешливые слова пока он не скрылся в темноте.