Рассветное солнце над маковым полем

Эйфелева башня огромным гигантом возвышалась над городом, просматриваясь буквально из любого закоулка. Высокий, вытянутый шпик конструкции, казалось, вот-вот мог проткнуть собой сумеречное небо, а звезды, как бусины из материнской шкатулки, должны были высыпаться на землю. Даже редкие парижские облака как-то с опаской огибали могучую конструкцию, словно боясь повторить судьбу Титаника: напороться на башню, как на айсберг.

Пребывая в Париже чуть больше года, Ярослава никак не могла насытиться местными видами. Безусловно, будучи еще ребенком, она была в этом сказочном городе, чьи улицы и по сей день пропитаны духом средневековья, но, почему-то, с тех времен воспоминания были совсем тусклыми, невзрачными. Поэтому, находясь именно сейчас, именно в эту секунду во Франции, девушка впитывала в себя каждую частичку города.

Яра сдержала свое обещание перед Максимом Громским и улетела из России туда, где он считал, ей будет лучше. И не ошибся. Алиса, уже успевшая сменить фамилию на другую: Моран, с огромным теплом встретила девушку. Ярослава ужасно боялась того, что будет стеснять молодую семью, но, как выяснилось, все Мораны были до мозга костей гостеприимны.

Не все так было гладко, о чем и не догадывалась по началу Ярослава. Вернувшись в Париж, Алиса еще некоторое время не находила в себе сил, чтобы сообщить Жану о беременности. Родители ее возлюбленного были людьми старомодными, а еще довольно набожными, истинными католиками: они никогда не пропускали воскресных месс в местном соборе. В общем-то, как успела позднее выяснить Яра, в Париже было сложно найти такого человека, что хотя бы раз в месяц и не ходил бы в собор. Более всего Алиса боялась приступов расизма со стороны близких Жана, хотя изначально, когда юноша впервые познакомил девушку со своей семьей, те отнеслись к ней весьма и весьма дружелюбно. Опасения младшей сестры Громского не были напрасны, но родители Жана и не посмотрели на то, что невеста их сына — русская, их волновал лишь тот факт, что молодые не были связаны узами брака. Их поженили практически насильно, а еще, что больше всего расстроило Алису, — в тайне. Она так и не сообщила об этом Максиму, ведь он, как опекун, должен был дать свое согласие. Однако церкви были достаточно и самого соглашения Алисы и Жана. Безусловно, девушка хотела себя связать со своим возлюбленным, ведь он был несказанно рад беременности, однако, в понимании Алисы все должно было случиться по другому. Она не надела фаты, не была окружена близкими людьми, старший брат не проводил ее к алтарю именно так, как она мечтала об этом. Вместо всего этого она вынуждена была признать свою вину перед божьим ликом, принять католицизм и, только после всего этого, признать Жана своим законным мужем. Даже спустя время, казалось, в весьма счастливом браке, Алиса все еще не смогла со всем этим смириться. Рождение желанного сына тоже не сглаживало боли, а проживание в доме родителей Жана и вовсе не позволяло ей обо всем забыть и отпустить.

Ярослава остро чувствовала настроение Алисы, а, когда становилась свидетелем внезапных ссор молодоженов, долго успокаивала девушку. В одну из таких сцен, Алиса, как на духу, обо всем рассказала Ярославе.

С тех пор Яра не выпускала из головы то, как могла бы сложиться ее собственная судьба, если бы она все-таки смогла родить того ребенка, а Максим, в последствии чего, взял бы ее в жены. Была бы она счастлива? Или так же, как Алиса, тихо рыдала практически каждую ночь?..

Ярослава вышла на террасу, чтобы хоть немного остудить уставшую голову. В доме Моранов всегда было шумно и, несмотря на два этажа, тесно. Большую часть с недавних пор собой заполнял Леон, сын Алисы и Жана. Новорожденный, которому в этом месяце исполнилось всего полгода, но жизни в этом крохотном тельце было больше, чем в пяти взрослых, что проживали с ним бок о бок. Ярослава и не подозревала, какой это труд — просто быть матерью. Казалось, Алиса полностью забыла про жизнь, что так стремительно текла за окнами и стенами их большого дома. Она даже перешла на домашнее обучение, покинув так горячо любимую ею Сорбонну.

Но, несмотря на все трудности, Ярослава просто не могла этого не заметить, Алиса и Жан очень сильно любили друг друга. Они все еще были полны той страсти и откровенности, что присуща только-только полюбившим людям. Ребенок, в свою очередь, объединял их, а Жан вполне проявлял себя, как заботливый отец и супруг.

Ярослава слабо улыбнулась, заглядывая себе за плечо: она видела сквозь стеклянную дверь террасы, как Алиса укачивала Леона, а Жан что-то с выражением читал, видимо, книжку со сказками. Вечерело, и, несмотря на лето, что только набирало обороты, Яра слегка поежилась. Над крышами узких домов виднелась макушка Эйфелевой башни, и Ярослава в который раз, прикрывая глаза, представила, как та начинала светиться многочисленными огнями в ночи.

Она провела пальцами по внутренней стороне предплечья, ощущая подушечками пальцев старые рубцы, что так полосили ее кожу, напоминания о тех событиях, о которых девушка предпочла забыть. Благодаря умелым рукам Максима, страшные рубцы скрывались под стеблями и бутонами маков. Руки Ярославы были покрыты татуировками, исполненными исключительно Громским, ведь именно об этом она просила его перед тем, как улететь. Мужчина бережно наносил каждую линию, стараясь замаскировать шрамы, как некогда прятал и свои, прекрасно понимая, что, на самом деле, ничто не способно скрыть эти отметины, если не с кожи, то с души точно. Ярослава только со временем, а, возможно, сейчас понимала, что оставила эти раны не только на своих запястьях, а где-то и в закромах души Громского.

И даже на изрезанных ладонях Максим оставил свой узор, вырисовывая иглой раскрывшийся бутон мака, чтобы Ярослава никогда больше не видела застывших рубцовой тканью шрамов. Не видела, но ощущала подушечками пальцев, фибрами души, на кончике языка и во снах.

— Опять мечтаешь? — позади послышался шум раскрываемой раздвижной двери, а затем рядом появилась Алиса.

Ее иссиня-черные волосы довольно сильно отрасли, и теперь девушка каждый раз заплетала их в толстую косу.

— Просто размышляю, — слабо улыбнулась Яра, снова поднимая глаза на шпик башни. — Знаешь, я тут вспомнила, что один писатель, который ненавидел Эйфелеву башню постоянно ужинал в ресторане, что находился на одном из ее этажей. А, когда его спросили, почему же он это делает, то...

— ...то он сказал, что это единственное место во всем городе, откуда ее не видно. Да, — усмехнулась Алиса, зачесывая выбившуюся черную прядь за ухо. — Ги де Мопассан, да и многие другие ненавидели эту конструкцию. А теперь — это символ Парижа. Удивительно. Сложно представить этот город без башни, да?

— Да... — честно призналась Яра. — Я и правда вижу ее отовсюду, пускай, и не целиком, но вижу. Иногда кажется, что она преследует меня, и от нее некуда спрятаться. Но я уже привыкла. Наверное, что-то такое она вызывала у людей, когда ее только-только возвели?

— Возможно, — пожала плечами сестра Громского. — Многие просто считали ее уродством. В любом случае, она свое отстояла. В прямом смысле, — хихикнула она.Слышать родную речь было невообразимо приятно. В доме Моранов говорили исключительно на французском, и за год Ярослава уже и сама без труда могла общаться со всеми на этом языке. Только с Алисой она переключалась на русский, и так они секретничали, из-за чего довольно часто возмущался Жан. Ему все чудилось, что девушки обязательно обсуждали именно его.

— Не звонил? — как бы невзначай уточнила Алиса.

По рукам Ярославы прошлись мурашки, заставляя ее невольно встрепенуться.

— Нет.

Последние несколько месяцев Максим Громский не выходил на связь. Ярослава с того самого момента просто зависла в каком-то вакууме ожидания, где от каждого телефонного звонка ее бросало в непредвиденную дрожь. Максим всегда звонил сам с новых номеров, запрещал как-либо связываться с ним самостоятельно. Иногда даже присылал письма и, проявляя романтичную натуру, расписывал о том, как он скучал по Ярославе. Все это было первые полгода, затем же, все резко оборвалось, и Яра даже порывалась улететь обратно в Россию. Но Алиса удерживала ее, уверяя, что так будет правильнее, а, главное, куда безопаснее.

Максим упоминал о последствиях, и Яра вполне осознавала, что эти последствия и настигли мужчину, раз он более не выходил с ней на связь. Невыносимо больно было от незнания, от того, что она находилась так далеко, не в силах ничего выяснить и помочь. Она словно бы потеряла все нити, все способы к существованию, потеряла свое спокойствие и сон, дергалась от каждого случайного шума или шороха, просыпалась посреди ночи, потому что ей чудилось, будто кто-то касался ее волос. И только Алиса с ее чудо-малышом еще хоть как-то держали ее на плаву, позволяли не сойти с ума.

Были еще Крис и Эл, которые прилетали к ней четыре месяца назад. Как внезапно стало для самой Ярославы, вдвоем, но не как прежняя пара, а, скорее, две давние подруги. Грачева смогла победить зависимость, а Кристина была тем самым якорем, благодаря которому врач держала контроль. Девушки решили отдохнуть от всего, в том числе и друг от друга, но перед этим нанесли личный визит Яре, устроив тем самым ей сюрприз. А вместе с тем привезли и подарок от Максима, последнее, что Яра получила от него с тех пор: кулон в виде бутона мака на золотой цепочке. Она не расставалась с ним не на секунду, нося украшение на шее.

— Уверена, все с ним хорошо. Просто наверняка вляпался куда-то. Это же Максим, — снисходительно пожала плечами Алиса, будто это она была старшей сестрой, а Громский — несносный младший брат. Хотя, вполне возможно, что они и впрямь успели поменяться ролями в этом плане.

На плечи Алисы легло много ответственности после того, как она решила окончательно связать свою жизнь с Жаном, и еще больше — после рождения сына. Алиса выступала в роли заботливой матери и хозяйственной жены, а вдобавок именно перед родителями жениха, — хорошенькой, завидной невесткой. Она ежедневно должна была производить на них исключительно только положительное впечатление, и никак иначе. И, что самое интересное, как заметила Ярослава, никто не требовал этого от Алисы, эти требования к самой себе девушка возвела сама.

— Я тебя о многом не спрашиваю, — продолжила Алиса, заметив, как Яра снова поглаживала стебли мака на своем запястье. — Например, об этих шрамах, которые ты теперь прячешь под татуировками. Сразу вижу, работа брата. И я прекрасно понимаю, зачем Максим тебя сюда сослал, он собирался это сделать еще тогда, когда мы всей семьей собрались в поместье. Понимаю, что, судя по всему, после моего отъезда, тебе пришлось через многое пройти. И ты об этом явно не собираешься рассказывать. Я все прекрасно понимаю, поэтому и не спрашиваю.

Ярослава слабо улыбнулась уголками губ, все еще не в силах оторвать глаз от верхушки Эйфелевой башни.

— Я тебе за это безмерно благодарна, Алиса. За твое понимание, — девушка приблизилась к сестре Громского и приобняла ту за плечи. — Прости, я весь год хожу с таким постным лицом, нагоняю на всех тоску. Наверняка, уже надоела родителям Жана.

— Перестань, — тут же встрепенулась девушка. — Ничего подобного! Мадам и месье Моран воспринимают тебя частью моей семьи, то бишь — нашей одной большой семьи. Они страстно мечтают познакомиться с моим братом, поэтому готовы принимать у себя его невесту сколько угодно.

«Невеста» отозвалось больной дрожью где-то под ребрами, и Ярослава отпустила Алису, отступив на шаг. Помнится, год назад, пребывая в России, она намеренно пустила подобный слух на одном из раутов, после чего во всех СМИ ее именовали «Невестой Громского». Новость давно изжила себя, не найдя видимых подтверждений, а после и вовсе была забыта. Яра и сама успела позабыть, но иногда это вновь нагоняло ее, касаясь холодом воспоминаний о былом.

— А по поводу твоего постного лица... — загадочно улыбнулась сестра Громского. — Завтра ведь Леону исполнится полгода. Отец Жана хочет, чтобы мы немного развеялись, они даже взяли на себя ответственность и готовы весь вечер и ночь посидеть с внуком. А мы бы сходили в ресторан, потом в театр, просто прогулялись. Ну как?

— Уверена, что я буду уместна?

— Ты снова начинаешь? — прищурилась Алиса, из-за чего ее выражение лица так сильно походило на манеру Максима. — Я приглашаю тебя, конечно, ты будешь уместна! Прекращай, Яра. За год мы стали семьей, как мне кажется. Или ты до сих пор не хочешь принимать этот факт?

Еще одно, казалось, столь простое слово, от которого хотелось выть раненным зверем — «семья». Свою Ярослава потеряла давно, казалось, еще до собственного рождения, а потом обрела в лице совершенно других людей, которые готовы были оберегать ее. Но где они были сейчас? Крис и Эл находились где-то далеко. Кажется, Кристина вернулась в Россию, продолжала вести дела в фирме Максима, полностью увлеченная игрой в бизнес леди. А вот Элеонора решила начать все с чистого листа, кажется, улетела в Стокгольм, чтобы снова учиться лечить людей. О Роме Яра ничего не знала, но искренне надеялась, что тот был рядом с Максимом, оберегал его.

— Прости меня, я очень хочу считать себя частью вашей большой семьи, мне просто очень страшно снова все потерять. Я не переживу снова подобного, Алиса, — на духу выдохнула Яра, сжимая кулаки на перилах террасы.

— Все закончилось, слышишь? Тебе не хватило года, чтобы понять этого, понимаю, тяжело. Возможно, понадобиться еще год, чтобы ты перестала просыпаться по ночам и выходить сюда в одиночестве, чтобы успокоиться. Может, не два года, а пять лет, я не знаю, — Алиса провела рукой по лбу, смахивая несколько прядей. — Знаю одно: ты не одна, Яра. И завтра мы, как большая, шумная семья пойдем в один чудесный ресторан есть рататуй, а потом гулять по ночному Парижу.

— Хорошо.

Как и было обещано, следующий день действительно был насыщенным, и с самого раннего утра стационарный телефон в доме Моранов разрывался, как и смартфоны. Многочисленные родственники Жана и его родителей звонили, дабы поздравить самого юного Морана с шестым месяцем жизни, многие переводили деньги на будущее младенца, кто-то обещался прислать курьером цветы, либо же угощения. Забежали даже несколько соседок, что особенно тесно общались с мадам Моран, матерью Жана, занесли корзинки с различными вкусностями.

Ярославе все еще сложно было привыкнуть к местному менталитету и различным традициям. Безусловно, люди здесь кардинально отличались от того, что привыкла видеть девушка у себя на родине. Но, как выяснилось, не везде жизнь была такой спокойной и беззаботной. Парижская знать так же ничуть не брезговала сексуальным рабством, только здесь, в Европе, страдали в основном молодые парни, на юных девушек спрос был куда меньше.

Так Ярослава часто вспоминала девушек из гарема Николая. К сожалению, ей лично не удалось стать свидетельницей их освобождения, но в последних известиях, что она получала от Максима, узнала, что многие из них вернулись к своим настоящим семьям. Анна буквально несколько недель назад лично написала Ярославе, воспользовавшись старомодным рукописным письмом, где душевно поблагодарила девушку и извинялась за свое поведение. Нэлли же прилетала в Париж в апреле на двадцатый день рождения Ярославы, чтобы лично поздравить свою воспитанницу. Тогда еще женщина не успела стать полноценным гражданином страны, и именно Громский помог бывшей наложнице без труда пересечь границу туда и обратно. Безусловно, Яра ожидала, что Максим прилетит вместе с женщиной, но как и тогда и позднее, мужчина все еще не мог вырваться, как из страны, так из проблем.

Григорий все же, как узнал о том, что его мать стала свободным человеком, рассказал ей обо всем, особенно изъявил желание помочь обустроить жизнь по-новому. Нэлли, вновь ставшая Софьей Егоровной, не сразу смогла принять факт того, что прошлое вернулось к ней в виде взрослого сына. Конечно же, она вспомнила младенца, которого у нее отняли сразу же после родов. Тот роковой день навсегда отпечатался в подкорке мозга, но изнурительная и унизительная работа в публичном доме заставила надолго погасить все воспоминания и боль, смешавшиеся в единое целое. Но, преисполненная материнскими чувствами в большинстве благодаря Ярославе, Софья смогла найти общий язык с Гришей, а тот обещался обеспечить для матушки достойную жизнь.

Празднование полгода Леона в кругу семьи ограничилось семейным застольем. Яра выпила вкусного домашнего вина, наелась домашней еды, ведь мать Жана прекрасно готовила, а Алиса усердно училась у свекрови. Девушка не оставила малыша без подарка и, подготовившись еще за несколько дней, вручила молодым родителям декорированный искусственными цветами фотоальбом, именно такой, куда можно было бы запечатлеть все важные событие в жизни ребенка: от первого выпавшего зуба до фотографии с выпускного в школе. Яра поймала себя на мысли, что она бы хотела нечто подобное и для своего ребенка, дабы ничего не упустить.

Понадобилось много времени, чтобы смириться со случившимся выкидышем, а затем и признать то, что она хотела этого ребенка, пускай и осознавала то, что совершенно не была готова к подобной ответственности. Как обычно, холодный рассудок проигрывал над мягким, нежным сердцем, которое болело до сих пор из-за неродившегося дитя от Максима. Она никогда более не поднимала эту тему ни с кем, даже с самой собой, и, тем более, не собиралась рассказывать об этом Алисе. Сестра Громского вообще о многом не знала, и Яра предпочитала хранить все в себе, как память о пепелище в ее жизни.Ближе к вечеру, как и собирались, молодая семья Моран и Ярослава вместе с ними отправились на прогулку по вечернему Парижу. Мать Жана настолько постаралась с обедом, что молодые люди до сих пор были сыты и поход в ресторан откладывался на более позднее время. Мораны жили в пригороде Парижа, но до самого города можно было буквально пешком дойти за минут двадцать, поэтому все трое не стали пользоваться общественным транспортом.

Улочки, как и присуще одному из самых старинных европейских городов, были узкими, угловатыми, разрезающие пространство многочисленными проходами и переулками. В некоторых местах фасады домов так близко смотрели друг другу в окна, что, наверное, жильцы могли просто передавать вещи из рук в руки, не выходя на улицу. Ярослава все еще привыкала к новым видам, к другой инфраструктуре, да ко всему. Многие дома уже теряли свое старинное очарование, а нотки барокко и ренессанса в архитектуре встречались только в исторических районах. Над Парижем, как и над его пригородами, брал верх прогресс, современность: новые коттеджи, стеклянные, бездушные здания, широкие улицы со свежим асфальтом. Безусловно, где-то еще сохранялись творения архитекторов прошлого, но, в большинстве своем, люди отдавали предпочтение комфорту, нежели дань уважения памятникам истории.

От Сен-Клу, небольшого городка, что располагался в нескольких десятках километрах от центра Парижа, троица достаточно быстро вышла к площади Лувра. Там совершенно в любое время года было непозволительно много и туристов и местных. Яра уже успела побывать в самом известном и богатом музее мира, но, казалось, готова была возвращаться туда снова и снова. Жан, высокий парень, сохранивший в себе черты больше от матери, нежели отца, не переставал блистать своими познаниями в области истории родного города. И если Алиса уставала слушать то, что и так прекрасно знала сама благодаря нескольким годам обучения в Сорбонне, то Ярослава с большим удовольствием слушала юношу. Париж хранил в себе много легенд и тайн, но Яра продолжала любить историю про горбуна из Нотр-дама-де-Пари, с предвкушением узнавая от Жана, что это не единственная легенда, окутывающая старинный собор.Наконец, от прогулки устали все, и было принято решение отужинать в ресторане. На самом деле, у Алисы, как успела заметить Яра, было некое пристрастие выходить в свет, особенно ей нравилось проводить вечера с мужем в ресторане, либо в театрах. И ей весьма шел образ светской дамы, только вот ее супруг не особо разделял подобное увлечение. Он, как и любой парень, вышедший из среднестатистической семьи, чувствовал себя не в своей тарелке среди аристократии Парижа. А вот фамилия Громских была известна даже в таких кругах, как и Беловых. Ярослава часто сопровождала Алису на подобные мероприятиях, освобождая Жана от этой ноши. Да и самой Беловой было приятно выйти в свет, отвлечься от мрачных мыслей, что последний год неустанно преследовали ее. К тому же, как ни странно, практически все неприятности в ее жизни происходили на подобных вот вечерах. И в глубине души Яра ждала, что вот снова погаснет свет, на людей опуститься паника, а ее кто-то выдернет на улицу, и этим наглецом окажется никто иной, как Максим Громский. Ведь именно так однажды он уже выдернул девушку из привычной для нее жизни, заставив окунуться с головой в неизвестность. Но ничего подобного не происходило на протяжении практически двенадцати месяцев.

Несмотря на все, вечер действительно проходил чудесно. Яра забывала о многом, в основном именно о том, что не давало ей спать спокойно. Она улыбалась, смеялась, наконец, чувствовала себя хоть немного спокойной и окрыленной. Это так редко случалось с ней, что она буквально могла пересчитать такие моменты по пальцам, от того сильнее цеплялась за них. Девушка понимала, что не могла всю жизнь прожить в вечной тоске и печали, не могла разрушать себя ежедневно, не отпуская те моменты, которые чуть не погубили ее. Когда-то Ярослава считала, что справилась со всем этим, научилась мириться, пережила, но стоило ей остаться одной, без Максима, как все это обрушилось на нее в два, нет, в три раза сильнее. Было чувство, что за все то время, проведенное с Громским, он каким-то волшебным образом забирал всю боль и страхи девушки, внушал ей незримую силу и стойкость, благодаря чему она самостоятельно закрывала старую, скрипучую дверь прошлого. Но вот та вновь приоткрылась, пропуская в щель кошмары, которые не давали спокойно жить по сей день.

Ужин вышел довольно сытным, хотя Яра все еще ощущала себя наевшейся еще от обеда мадам Моран, но в компании и за разговорами еда и вино шли легко. Алиса до сих пор ограничивала себя во многих продуктах, поскольку кормила сына грудным молоком, особенно не прикасалась к алкоголю, а вот Ярослава и Жан весьма и весьма распробовали красное полусладкое. Отлучившись в уборную, девушка на обратном пути вышла на террасу ресторана, дабы глотнуть свежего воздуха. Отсюда вид открывался на извилистую Сену, что змеей рассекала Париж, разделяя город на два берега. Совсем рядом с ними находился остров Сите, где и расположился излюбленный девушкой собор Парижской Богоматери. Жаль, его не было видно отсюда, но стоило Ярославе прикрыть глаза, как она возрождала в разуме образ величественного фасада готической постройки, со своими молчаливыми горгульями-стражами, со строгими витражами и невообразимо острыми шпиками, которые вот-вот должны были проткнуть небосвод.

Так же ловко Яра могла возродить в памяти и другие яркие, как само солнце, воспоминания. Стоило только прикоснуться к коже на руках, провести подушечками пальцев по рубцам, ведь именно там, по тому же маршруту к ней прикасался и Максим год назад. Вино определенно ударило в голову, а тело, как и душа тосковали по нежности и ласкам от любимого человека. Алиса и Жан не стеснялись своей любви, обмениваясь пылкими поцелуями и красноречивыми взглядами, и Ярославе приходилось отводить взгляд, тактично рассматривать окружающих их людей. Она невольно представляла рядом с собой Максима, ведь он точно бы позволил себе нечто такое, возможно, даже куда более вульгарное и непростительное, чем бы могла представить себе девушка. Ее фантазии на подобное все еще не хватало, но она вполне могла возродить в мыслях то, что уже проделывал Громский, будучи рядом. Особенно ей запомнилась последняя их ночь перед тем, как она улетела в Париж.

Его губы обжигали кожу подобно тому, если бы на нее лилось расплавленное железо. Максим старался уделить внимание каждому уродливому шраму, что рассекал запястье и ладони. Я уже успела смириться с этими рубцами. Они хорошо так затянулись, корочка отпала, оставляя за собой розовые толстые полосы на моих руках. Смирилась с тем, что они были на мне, но не хотела видеть их. Громский маскировал свои раны, так почему же и я не могу так же?

Я уговорила его сделать татуировки на моих предплечьях, дабы скрыть уродство и позор, на которые я обрекла себя сама. Мужчина уступил мне в данной просьбе, а потом сказал, что знает, какой рисунок должен будет выбит на коже.

— Ты так и не скажешь мне, что ты задумал? — я схватилась за волосы на затылке у Максима, чтобы оттянуть его от своей шеи, на которую он так проворно перешел с поцелуями. Всего мгновенье назад он целовал мои руки.

— Неа, — хмыкнул мужчина, щурясь, как мартовский кот.

Я сидела на барной стойке на кухне, на которую так спонтанно и в порыве чувств усадил меня Громский. Он уже успел подготовить все необходимое для того, чтобы приступить к процессу нанесения татуировки, но никак не мог собраться с мыслями. Он буквально прилип к моему телу и совершенно не хотел отлипать. И мне совершенно точно казалось, что это связано с тем, что уже через семь часов я сяду в самолет и улечу в другую страну.

— Я же должна знать, что будет на моих руках, разве нет? — не сдавалась я.

— А чтобы ты хотела, солнце?

— М-м, цветы?

У нас долгое время не было близости, но мне все еще не позволительно было заняться с ним сексом. Последствия выкидыша довольно звонко отзывались в моем теле, и Максим все прекрасно понимал, однако ни он, ни даже я все равно не могли противиться простому желанию. Мне безусловно хотелось, чтобы он взял меня прямо здесь в своей привычной грубой манере, но в то же время я сдерживала и саму себя. А еще было невероятно печально, что в эту последнюю ночь, которую мы должны провести вместе, нам нельзя быть столь близкими, насколько нам хотелось бы.

Максим только хмыкнул на мое неуверенное предположение по поводу будущей татуировки, положил ладонь мне на щеку, погладил большим пальцем кожу. В полумраке комнаты его взгляд становился бездонно-черным, поглощающим в себя весь свет, который едва-едва касался его радужки. В предвкушении я слегка приоткрыла губы, и мужчина тут же этим воспользовался, завлекая меня в долгий, мокрый поцелуй, от которого даже усидеть было тяжело, не то, что устоять.

— Это что, прощание? — прошептала я с ощутимой одышкой, ведь у меня буквально шла кругом голова.

Так странно. Еще днем я была смертельно зла на него, таила глубочайшую обиду за то, что он натворил из-за своих эгоистичных желаний, за то, что бросил меня именно в тот момент, когда был так необходим мне. А сейчас я позволяла себе тонуть в бездонном взгляде, млеть, чуть ли не плавиться, как сыр, от его прикосновений. И при этом удерживать себя, ставить мысленный запрет на нечто большее, чтобы не причинить еще большего ущерба своему телу.

— Нет, малышка, я не прощаюсь, — он наклонился ко мне сильнее, и кончики наших носов соприкоснулись. — Считай, что ты едешь на каникулы. К тому же, Алиса будет тебе рада. А я присоединюсь чуть позже.

— Чуть позже — это когда?

— Немного позднее, чем хотел бы, — ушел от ответа Громский.

Максим отстранился от меня и, казалось, вместе с собой забрал от меня все тепло, жар от своего тела. Я вздохнула, приобнимая себя за плечи. Почему, когда я задумывалась о том, что утром мне предстоит перелет, то на душе становилось не спокойно? И нет, это было не волнения из-за полета, этого я не боялась. Я уже, на самом деле, мало чего боялась, в том числе и ненавистной мною столь долго грозы. Внутри все переворачивалось от ощущения предстоящей разлуки. Я привыкла быть рядом с Максимом, привыкла к тому, что он обязательно где-то поблизости, даже, если я и не знала об этом. А здесь... несколько тысяч километров будут разделять нас, к тому же, неизвестно на какой срок. Именно поэтому у меня внутри все содрогалось от этой мысли. Я боялась разлуки с ним, и уже четко понимала, что не хотела никуда улетать. Но я согласилась, дала ему слово.

— Почему у меня такое ощущение, что ты мне врешь?..

— Потому что я не могу дать тебе четкого ответа, Яра, — отозвался мужчина, не поворачиваясь ко мне. Он подготавливал машинку. — Но я прилечу, даю тебе слово.

Я кивнула, поджав губы. Что ж, он пообещал, а моя задача — дождаться, не умерев при этом от тоски. И как, интересно, жены раньше дожидались своих мужей с войн, не сходя при этом с ума? Хотя, возможно, я утрирую, и не замечу момента разлуки, а уже через какой-то месяц или два он присоединится к нам с Алисой в Париже.

— Буду ждать тебя, Максим.

И она ждала по сей день, а дыра в груди, переходящая на сердце, росла и невыносимо ныла. Что-то случилось, и Ярослава ничего не могла поделать. Эта мысль не пропадала из головы ни на секунду. Заглушалась рутиной помощью по дому Алисе, простыми девичьими разговорами, весельем с семьей Моран, растворялась за дымкой опьянения от вина, послевкусия от рататуя, но все равно оставалась при ней. Ярослава провела рукой по лицу, смаргивая пару слезинок. Тяжелый вздох заставил ее грудь тяжело подняться и опуститься, но легче вовсе не становилось.

— Что за привычка уходить из людного места в темноту одной? — раздался голос совсем где-то рядом, и Ярослава, поглощенная своими мыслями, вздрогнула, отшатнулась на шаг назад.

В паре метров от нее просматривался силуэт именно в той части террасы, куда практически не падал свет. Всего мгновенье, — она разглядела высокую мужскую фигуру в дорогом смокинге. Яра проморгалась, а какое-то непреодолимое чувство дежавю накрыло ее с головой.

«— Сбегаешь с собственного праздника? — чей-то незнакомый голос раздался слева, и я невольно дёрнулась, испугалась и неловко обхватила себя руками за плечи. — Я настолько страшный?

В плохо освещенном углу веранды стоял человек и курил. Слегка прищурившись, я разглядела высокого мужчину в дорогом черном смокинге. У него были уложенные темные волосы, но лица я не могла как следует разглядеть. Лишь заметила какие-то то ли буквы, то ли знаки на узловатых пальцах. Татуировки?

Я спохватилась, вспоминая, что пялиться и рассматривать в открытую, было ужасно невежливо.»

Ярослава не верила до последнего, ведь ситуация повторялась практически точь-в-точь, как и тогда, в день ее рождения, в их самую первую встречу. Совсем рядом с ней действительно стоял сам Максим Громский, живой и невредимый. С таким же надменным взглядом синих глаз, с кривой ухмылкой, с татуировками на узловатых пальцах, от которых обязательно пахло табаком. Он даже смокинг надел, чтобы соответствовать тому образу, который девушка запомнила на всю жизнь. Тогда, впервые, она увидела человека, который, как ей казалось, должен был сломать ей всю жизнь, стать насильником и палачом. Но все обернулось так, что перед ней стоял человек, которого она любила сильнее всего на свете. И которому об этом ни разу так и не сказала.

— Максим? — казалось, Ярослава потеряла дар речи, но все же смогла выдавить из себя несколько звуков, что сложились в столь родное имя.

— Привет, — улыбнулся он, выходя, наконец, на свет.

Она долго всматривалась в его образ, чудилось, что стоило ей моргнуть, как все, — он исчезнет, пропадет навсегда. И девушка не сразу заметила, что на лице любимого мужчины прибавилось пару новых шрамов, и на теле тоже, но об этом она узнает немного позднее.

— Мы так и будем стоять, как истуканы? — выгнув бровь, уточнил Громский.

Он и сам не мог насытиться ею. По его меркам, год — это не так уж и долго, но, черт возьми, испытав на себе эту разлуку, готов был поклясться, что больше не выдержит и дня без нее, без Ярославы. Конечно, она изменилась. Он мог счесть тысячу и одно изменение, которые сейчас, сканируя ее глазами, подмечал одно за другим. Безусловно, она повзрослела, свежие двадцать лет отпечатывались на стане девушке. Кажется, она стала немного выше? А, нет, всего лишь каблуки... Складка меж тонких бровок, которая так явно привлекла внимание Максима. Этого на светлом личике точно никогда не было, а значит, что за последний год девочка много хмурилась. Он, несомненно, должен исправить это.Ярослава изменилась, Максим никак не мог этого не подметить. И дело было не в мелких морщинках или в том, что ее лицо раскраснелось от выпитого спиртного, нет. Перед ним стояла прекрасная женщина в белом платье, открывающие острые плечики, а подол которого так затейливо показывал бедра. Маленькая женщина, имеющая за собой невероятный опыт жизни, который сам Максим Громский и врагу бы не пожелал.

— Можем присесть, — махнула она неопределенно в сторону подвесных кресел. — И как ты тут оказался?

— Мы же, вроде, договорились, что я приеду? Или ты меня больше не ждешь?

— Жду, каждый чертов день жду, — резко, чересчур холодно отозвалась она. — Но ты, как обычно, в своем репертуаре: предпочитаешь исчезнуть, а потом появиться передо мной внезапно, рассчитывая, что я кинусь к тебе на шею. И мне, черт бы тебя побрал, очень хочется кинуться к тебе на шею и расцеловать тебя, эгоиста. Но я себя сдерживаю.

Яра отошла от него на шаг назад, чтобы точно удержать себя от того, дабы кинуться на мужчину. Неизвестно, какие силы удерживали ее от этого.

— И этим грязным ртом ты собралась целовать меня? Давай ты не будешь убивать меня прямо здесь? Рвать на части? Я просто хочу...

Максим не успел озвучить того, чего хотел сейчас больше всего: коснуться ее кожи, снова вдохнуть запах волос, ощутить ритм ее дыхания, стук сердца под упругой грудью, прижать девушку настолько сильно, чтобы прохрустел каждый позвонок в спине.

Ярослава первая пресекла между ними расстояние, накинулась на него так, словно собиралась придушить, но просто повисла, а он тут же подхватил ее. Как и мечтал, прижал к себе. Как и мечтал, уткнулся носом в макушку. Как и мечтал, ощутил шепот ее дыхания на своей коже. Им было мало времени всего мира, поэтому они никак не могли оторваться друг от друга, пытаясь максимально запомнить этот момент. Навсегда.

— Задушишь... — простонала Яра.

Максим тут же поставил ее на место, но не спешил до конца отпускать. Зачесал ее светлые локоны за уши, чтобы лучше рассмотреть прекрасное личико, не мог насмотреться тем, какая она у него красивая. И, наконец, добрался до губ, о которых грезил каждую ночь, засыпая в одиночестве. Ярослава ответила не менее пылко, снова повиснув у него на шее, пытаясь утянуть его вниз, но Громский удерживал их двоих, дарил столь шаткое равновесие, из-за которого могла пасть даже сама Эйфелева башня.

— Я тебе ни разу так и не сказала... — прошептала девушка ему прямо в губы, пытаясь отдышаться. — И боялась, что уже не смогу.

— Можешь сказать сейчас.

— Я люблю тебя, Максим, — она даже глаза прикрыла от того, насколько этот момент казался ей интимным и сладостным одновременно.

Эти простые несколько слов буквально обожгли язык и глотку, но все же вырвались наружу, обласкав слух мужчины. На его губах тут же заиграла самодовольная ухмылка, и он, не сдержав себя, произнес:

— Стоило на год оставить тебя одну, чтобы дождаться этих слов...

— Если ты сейчас серьезно, то...

— Яра, солнце, я же шучу. Вообще, мне тоже есть тебе что сказать. И я не с пустыми руками.

Он отстранился от девушки, на секунду как-то странно выпрямился, неловко опустил руки по швам, словно, не понимая, куда их следовало деть. Ярослава непонимающе смотрела на Максима, осознавая, что видит, как мужчине... неловко? Он смущен? Образ Громского запомнился ей в виде самоуверенного, серьезного мужчины, который всегда четко планировал каждое свое действие, а тут, казалось, перед ней мялся какой-то школьник. Девушка не удержала себя и тихо хихикнула в кулак, наблюдая за тем, как Максим все еще собирается с духом то ли сказать что-то, то ли сделать нечто.

— Слава! О, ты здесь... Пардон?!.. — из шумной залы рестораны появилась Алиса, которая заставила Ярославу на мгновенье отвернуться от Громского. Сестра Максима не была удивлена появлением брата, она, в общем-то, была осведомлена об этом, поэтому выбрала именно этот ресторан.

— Алиса, епт твою... — послышалось позади ругательство, и Яра снова завертела головой, пока не наткнулась на Максима Громского, стоящего перед ней на одном колене.

— О...

— Я позже подойду! — пискнула Алиса и снова исчезла.

— Ты уронил что-то, да?.. — уточнила Яра, продолжая пялиться на мужчину.

— Ага, свое достоинство, — фыркнул мужчина. — Блять, хотел сделать красиво...

— Да! — выпалила Ярослава.

— Пиз... Яра, давай сделаем вид, что этой жалкой попытки, обосранной моей сестрой, не было? Я попробую, допустим, завтра?

— Ты издеваешься? — нервно усмехнулась Ярослава. — Завтра я могу и передумать.

— И все же, — выпрямился мужчина, — я попробую. Хватит лыбиться так, ничего не было. Тебе показалось, ясно? У меня шнурок развязался.

— А ширинка, случайно, не расстегнулась? — съязвила девушка.

— Подойди и проверь, если такая смелая.

***

Сон был весьма беспокойным, тяжким, как мешки с цементом, из-за чего девушка пускай и внезапно, но довольно тяжело распахнула глаза. Первое, что прояснилось перед все еще сонным взглядом — потолок, а под ним люстра с замысловатыми узорами, выполненными из хрусталя. В комнате было темно и, переведя взгляд на электронные часы, что были рядом на прикроватной тумбе, Яра убедилась: глубокая ночь. Она вздохнула, приложив ладонь ко лбу, убирая влагу с кожи. Ночи в Париже были душные, поэтому дверь на террасу была распахнута, а с улицы проникал прохладный ветер, позволяющий свободно дышать.

Девушка откинула руку и сжала холодную простынь рядом с собой там, где рядом с ней должен был спать Максим. Но его не было. Ярослава приподнялась в постели, рассматривая вторую половину кровати, что, казалось, осиротела из-за отсутствия мужчины. А, может, ей все приснилось? Приезд Максима? Может, Громский прибыл только в ее разуме, ведь, воспаленное, скучающее сознание вполне могло сотворить такую шутку. Яра нахмурилась, пытаясь сосредоточиться на своих мыслях, и поняла — все вполне было реально.

И правда, стоило ей поднять взгляд, как она увидела Громского. Он стоял на террасе, и, судя по идущему вверх дыму, курил. Мужчина был по пояс обнажен, а кромка серых штанов чуть сползала с поясницы, показывая ямочки над ягодицами. Яркий свет с улицы освещал фигуру Максима, по особенному как-то подсвечивая татуировки на его теле. Яра отлично видела его широкую спину с покатыми плечами, слегка растрепанный затылок. Она слабо улыбнулась, любуясь им.

Максима Громского неоднозначно приняли в доме Моран. С одной стороны, родители Жана хотели познакомиться с зятем, но с другой — были слегка ошарашены таким внезапным появлением. Хотя, это нельзя было назвать внезапным на сто процентов, ведь, как позже выяснила Ярослава, Алисе все было прекрасно известно. Максим связался с сестрой несколько дней назад, предупредив о своем прилете, а еще очень и очень настойчиво попросил не распространяться об этом. Особенно Ярославе. Девушка не злилась на Алису, знала, насколько Громский мог быть убедительным, а еще ей льстила мысль о том, что мужчина хотел сделать некий сюрприз для нее. Пускай, и до конца неудачный.

Родители Жана пребывали в неком шоке от того, что по возвращению домой молодоженов и их гостьи, к ним прибавился еще одна личность. Безусловно, старики любезно приняли мужчину, хотели даже выделить ему отдельное место в гостиной, на диване, но Яра сразу же взяла его в свою комнату, в которой жила уже на протяжении года. И, как отметила про себя девушка, напряженность между новыми родственниками ощущалась весьма и весьма сильно, казалось, что воздух буквально наэлектризовался. Максим явно жаждал поговорить с семейством Моран по поводу женитьбы его сестры, ведь он не мог не заметить кольца на пальчике Алисы и такое же у Жана. Однако, дабы не портить завершение дня, Громский явно сдержал себя, ограничившись сухими любезностями.

А вот с племянником он даже очень охотно познакомился, но только к тому моменту маленький Леон уже крепко спал. Но это не помешало Максиму коснуться пухлой щеки, а рядом с малышом положить привезенную игрушку: плюшевого волчонка. Алиса до глубины души была тронутым столь трепетным отношением брата к ее сыну, отчего практически до полуночи не отпускала Громского из своей хватки. Она пыталась наверстать упущенное время, показывая мужчине все фотографии, что скопились за время, видео ролики, снятые на телефон, и попутно рассказывала множество историй, что сопровождали тот или иной снимок. Максим держался стойко, первым же сдался Жан, отправившись спать еще в начале одиннадцатого. Яра же находилась рядом, иногда дополняя, но в основном просто молчала, поглаживала ладонь Максима, которую он держал на ее колене.

Знакомство с Жаном, к слову, тоже прошло весьма сдержанно. Максим не стал высказывать юноше того, что, в общем-то, существует контрацепция, да и вообще, стоило бы задуматься над возрастом его сестры. Однако, в Европе, как знал Громский, было все немного проще. Все равно, Яра знала, что Максим не отпустит эту ситуацию, и потом обязательно отыграется на всех, наверное, попадет даже Алисе за беспечность и доверчивость.

Ярослава тихо соскользнула с кровати, коснувшись голыми ступнями прохладного паркета. Ночнушка, как это обычно бывало от беспокойного сна, задралась выше бедер, но стоило девушке выпрямиться, как тут же соскользнула по телу вниз. Бесшумно, как призрак, она прокралась к выходу на террасу, перешагнула через порог и оказалась точно позади мужчины. Но все равно не осталась незамеченной, Максим слегка повернул голову, замечая ее из-за своего плеча.

— Чего не спишь? — он произнес это довольно тихо, но вибрация от его низкого голоса буквально прошлась по внутренностям девушки, побуждая кожу становится гусиной. Она скучала по его баритону.

— Дурной сон, — прошелестела она, становясь рядом с ним.

Как оказалось, Максим вертел в руке маленькую бархатную, черную коробочку, ту самую, что мелькнула у него в ладони в ресторане, когда он припал на одно колено. При виде нее у Яры внутри снова все сжалось в горошину, всего лишь на секунду странный восторг горячей волной поднялся до самой головы, из-за чего, как ей показалось, у него краснели уши.

— Я собирался красиво появиться и сделать тебе предложение, — затушив сигарету, пояснил Максим. — Как думаешь, у меня еще есть шанс?

— Какая разница, как ты это сделаешь, если я уже согласна? — Ярослава повернулась к нему так смело, даже, вполне осознанно заглядывая в его глаза, в темноте отливающие сталью синевы.

Максиму казалось, что он хорошо успел разглядеть ее в ресторане, в простом белом летнем платье, но нет. Ошибся. Его Ярослава явно повзрослела духовно, стала вполне требовательной женщиной, уверенной в своих действиях и суждениях. Либо на это действительно нужен был год, либо он настолько сильно скучал по ней, что теперь подмечал любую мелочь. Кто его знает.

— И в горе и в радости? — усмехнулся он, открывая коробочку.

Колечко было изящным, но не вычурным, без огромных камней: тонкое белое золото с еле видимой гравировкой в виде цветов, что так идеально подходило Ярославе, девушке с белой фамилией и душой.

— Ярослава Громская, — произнесла она, словно пробуя на вкус свою новую фамилию. — Мне кажется, звучит...

— ...сексуально.

Она так и не смогла закончить свою мысль, поскольку Макс опередил ее, а затем притянул к себе в собственическом жесте, приобняв за талию, чтобы поцеловать. Всего мгновенье, как их касание губами переросло во что-то бурное, необъяснимое, но свидетелем чего стала Эйфелева башня. Громский прижал Яру к перилам, налегая на нее так, буквально пытаясь выпить все, до единой капли, впитать в себя как можно больше. Ярослава отдавала все без остатка, и, казалось, умоляла его взять еще. Он довольно ловко подхватил девушку под бедра и, не разрывая с ней поцелуя, внес в комнату. Конечно, он врезался в дверь от террасы, выругался, а Яра тихо засмеялась, уткнувшись ему в плечо. Она предложила дойти до постели самостоятельно, но Громский отказался и донес свою невесту до их ложа.

Максим бережно уложил Ярославу на спину. Всего один взгляд сверху на нее, как у него перехватило дыхание: она была прекрасной именно в этот момент, в эту секунду. Ее волосы рассыпались по подушкам, а кожа блестела в теплом свете фонаря, что просачивался через открытую террасу. Легкий румянец все еще касался ее щек, но взгляд... Взгляд поистине был, как у опытной чертовки, ведь она смотрела в душу Громского, требуя немедленного с ней слияния.

Максим придвинул девушку ближе к себе, а она, как послушная наложница, развела перед ним ноги. Мужчина не смог сдержать похабной ухмылки, по которой Яра сразу же угадал его мысли.

— Что с твоим гаремом? — спросила Белова, без пяти минут Громская.

— Привез с собой. Оставил пока их в номере. А что? — хмыкнул он, наклоняясь к ней, чтобы оставить пару быстрых, мокрых поцелуев в уголках губ, на скуле, шее девушки.

Она попыталась поймать его губами, но Громский намерено увиливал, спускаясь по шее к вздымающейся груди, соски которой уже так пошло просвечивали через тонкую ткань ночнушки.

— Большой, должно быть, ты снял номер... — с придыханием вздохнула Ярослава, выгибаясь в спине.

— У меня все большое, — хрипло отозвался Максим, ощущая, как она бедрами толкается в него. — А если серьезно, то перепродал. Мои девочки не захотели быть вольными, некоторые даже называли конкретные фамилии своих желаемых новых владельцев. Парочку захотели вернуться к семьям.

— А Роза?.. — обнимая ногами корпус мужчины, спросила Яра. Ей действительно была интересна судьба рыжей наложницы, что так сильно невзлюбила ее.

— Блять, — выдохнул он, нависая над Ярой. — Может, позже об этом поговорим?

— Просто скажи мне, что с ней стало? Мне правда хотелось бы знать, — приподнявшись на одном локте, она ласково погладила его по щеке и, поддавшись, словно ручной кот, Максим замурлыкал:

— Долго капризничала, даже пыталась с собой покончить. В итоге, сплавил ее одному знакомому, он быстро нашел с ней общий язык. Буквально. Теперь у нее новый интерес. Довольна?

Ответом ему послужил нежный поцелуй. Яра так трепетно прижалась к губам мужчины, что Максим словил мурашки, что так и побежали вверх по рукам, а некая истома расплывалась по всему телу, пробуждая где-то в паху самый настоящий вулкан. 

Несомненно, только она могла делать с ним нечто подобное. Она, хитро улыбнувшись, снова упала на подушки, закидывая руки над головой, как бы показывая тем самым, что полностью в его власти.

— Знаешь, — пройдясь пятерней по своим волосам, оскалился Громский. — У меня год не было секса, так что, ты как минимум до рассвета отсюда не вылезешь.

— Ого! — прикрыла ладошкой рот девушка. — Как же ты выжил?

— Передергивал на твои фотки.

Белова не успела ничего ответить, поскольку Максим задрал ее ночнушку до самого пупка, а затем опустился к нему, проводя шершавым языком по животу. Она невольно дернулась, отвыкшая от таких ощущений, но понадобилось каких-то несколько секунд, чтобы привыкнуть к жару, исходящему от Громского. Он и правда был стихией, стремительно меняющаяся буря, шторм, который он так умело создавал в девичьем сердце, а затем и в теле. Заставлял Ярославу испытывать то, о чем она даже и думать стыдилась год назад. Но теперь податливая, мокрая, она следовала за его его языком, пальцами, сильнее раскрываясь перед Максимом.

Громский поцеловал внутреннюю часть бедра сначала левой, затем правой ноги. Не стал тянуть, избавил девушку от нижнего белья, и, еще немного погодя, отвлекаясь на ласки, и вовсе от ночнушки. Ярослава испытывала небольшие угрызения совести из-за того, что они занимались подобным в доме, где спал полугодовалый ребенок, но ведь его родители тоже святыми не были. Яра ни раз слышала по ночам, как постанывала Алиса.

Язык, как расплавленный воск, обволакивал влажные складки, проскальзывал внутрь, побуждая Яру выгибаться в спине снова и снова, уткнуться в подушку, чтобы та поглощала в себя всхлипывающие стоны. Максим не щадил девушку, продолжал вторгаться в ее тело, при этом массируя клитор, но все еще орудуя только пальцами и языком. И этого хватало, чтобы довести Ярославу до дикого отчаяния, в котором спазм, завязывающийся узлом в районе лобка, грозился вот-вот лопнуть. И вот, когда проворный язык скользил внутри, затрагивая чувственные стенки, происходил небольшой взрыв, разносящийся тысячами осколками по всему телу, разнося по жилам лаву истомы.

Ярослава обмякла на простынях, а те уже пропитались влагой и запахом секса. Ей понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя, а Максим пока что не спешил, как он и говорил, у них вся ночь была впереди. Он прилег рядом, наблюдая за тем, как часто вздымалась ее небольшая, аккуратная грудь, как отчетливо пульсировала жилка под ухом, как размыкались припухшие от поцелуев губы. Обнаженная, такая гибкая и изящная, немного влажная, а в некоторых местах — много. Громский не удержался, слизнул каплю пота, что так затейливо ползла между грудей, оставил там свой поцелуй, что позднее расцветет спелой отметиной. Ярослава уже сама к нему тянулась, и он дал ей ощутить ее собственный вкус, проникнув языком уже в полость рта.

Максим слегка подтолкнул ее, разрывая поцелуй, побуждая девушку лечь на бок, а сам прижался позади. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, что у него не было ничего с собой для защиты.

— Блять... — выругался он, утыкаясь носом ей в волосы. — Детка, у меня нет презервативов. Может, у этих малолетних извращенцев есть? Пойду...

— Постой, — она остановила его касанием руки. — Он нам не нужен. Все хорошо.

— Уверена?..

— Да.

Громский, казалось, хотел еще сказать что-то, но слова буквально застряли в глотке. Он снова лег рядом с ней, целуя ее, проводя рукой по изгибу талии, переходя на ягодицы, сжимая. Он не мог отделаться от воспоминаний годовой давности, они, как назло, лезли в голову именно сейчас, в тот момент, когда в паху уже так болезненно ныло. Она обвиняла его тогда в эгоизме, а теперь сознательно шла на подобный шаг.

За год действительно поменялось многое.

Татуировка на бедре прямо под ягодицами никуда не делась, и Максим провел по ней пальцами, щекоча нежную кожу. Рисунки на предплечьях он любил особенно, в те маки он вложил душу, чтобы залечить ее раны, пускай, только на поверхности. Но он прекрасно понимал, что, когда не видишь собственных шрамов, то иногда позволяешь себе забыть про них, почувствовать себя полноценным человеком.

Громский скользнул внутрь легко, без особых усилий, придерживая Белову за талию. Она по прежнему лежала на боку, лишь громче втянула носом воздух, а после нескольких толчков в своем теле, снова потянулась к нему за поцелуем. Он не отпускал ее, все сильнее и сильнее прижимая ее к своему торсу, продолжая ритмично двигаться. Ей все чаще приходилось прикусывать угол одеяла, чтобы сдерживать стоны, так настойчиво переходящие в крики.

А затем Максим ускорился, и ей захотелось видеть его лицо. Остановив мужчину рукой, она довольно резво оказалась сверху, но пока не спешила возвращаться к заданному ритму. Ярослава выпрямилась, волосы, как у русалки, рассыпались по плечам и груди, так сильно отросшие за год. Ладонями прошлась по торсу вверх до самых ключиц, подушечками пальцев ощущая каждый рубец. Она скучала по этим шрамам, ведь, как сама себе когда-то признала: любила и ненавидела эти отметины на его теле. Любила за то, что остался жив, ненавидела — за испытанную боль.

Яра наклонилась, осыпая Максима водопадом из своих волос, снова целуя, лаская его язык своим, а сама медленно, зазывно начинала двигать бедрами, подразнивая мужчину. И додразнилась, получив смачный шлепок по ягодице, после которого задала уже более менее приемлемый ритм их секса.

Рассветное солнце первыми лучами погладило Ярославу Громскую по спине, пощекотало Максима Громского по торсу, но не побеспокоило их, не стало мешать любви.