Заметка 3

-Пошла вон, дворняга!

Упитанный мужчина среднего возраста, которому было за пятьдесят, чьё положение в обществе было довольно важным, судя по недешевой сигаре, зажатой у него между пальцами, и одежде, на которой безобразно и совершенно неприемлемо, для человека из высшего общества, красовалось пятно от дорогого красного вина, пригрозил кулаком, давая понять, что мне здесь не рады.

Впрочем, оно и не удивительно. Хромая на переднюю правую лапу, по которой мне вчера безжалостно ударили металлической палкой, потому что я сел у открытой двери магазина, чтобы погреться, я шёл по темным закоулкам, стараясь не скулить от боли, чтобы не наткнуться на какого-либо озлобленного прохожего, который окончательно придёт в ярость, услышав мой голос.

И хотя по этим местам мало кто ходил из людей, я все равно оборачивался с надеждой на то, что не увижу других собак, которые тоже мне были не рады.

Остановившись у огромной лужи, я взглянул на своё отражение. Оттуда на меня смотрел неухоженный рыже-коричневый дворовый пёс, с бесчисленным множеством колтунов и царапин. Его поджатый хвост, который очень давно вилял от счастья, был весь в грязи и напоминал старую половую тряпку. Одно ухо было зверски разодрано в следствии неудачной потасовки с другими собаками, которые посчитали, что этот рыже-коричневый пёс вторгся на их территорию. На деле же он просто заблудился и хотел спросить у них дорогу, однако договорить не успел, так как огромные когти со стремительной скоростью вцепились в его шею, без всяких на то причин. В тот день этот пёс стал глухим на одно ухо.

Тогда он впервые задумался о том, что возможно никогда не будет услышанным. Даже если он будет лаять так громко, что в его собачьих легких закончится воздух, а горло будет разрываться от неописуемой боли, его все равно никто не услышит.

И хотя пес так думал, он прекрасно понимал, что чтобы быть услышанным, кричать вовсе необязательно, ведь если ты для кого-то по-настоящему дорог, то тогда этот кто-то будет слышать твою тишину и твое молчание, понимая все без слов.

Какой же я страшный. Я продолжал смотреть в лужу, боясь собственного отражения. Будь я человеком, наверное, тоже бы погнал себя куда подальше.

Я настолько ужасен, что у меня даже имени нет. Интересно, если бы я был домашним, (произнеся это слово я почувствовал глубокую тоску, по тому, чего никогда не имел, но потерял) как бы меня звали? Может быть Артемон? Как собаку Мальвины. Или же Тори (Тоби), как собаку из Шерлока Холмса! Каждый вечер я приходил к одному дому и, запрыгивая на деревянный ящик, я как завороженный смотрел в окно, где пожилая женщина включала этот сериал на экране маленького телевизора. Как же мне нравилось наблюдать за приключениями этого великолепного сыщика!

Может быть, меня бы звали Дружок? Не потому, что это распространенная кличка, а потому, что я был бы кому-то настоящим другом. А если бы моему хозяину нравилась книга «Королевство кривых зеркал», то вероятно, он называл бы меня Гурд.

Как только я вышел из темных закоулков, то сразу же оказался на оживленной площади. Я частенько сюда захаживал и наблюдал за людьми и их повадками. Иногда меня даже гладили дети, хотя и камнями они закидывали меня тоже. Помню однажды, ко мне подошла маленькая девочка лет семи. Она потрепала мою грязную макушку и случайно задела пораненное ухо, от чего я заскулил. На мой визг пришла мама девочки и, увидев эту картину строго крикнула

- Мария, живо отойди от этой собаки! Вдруг она блохастая или хуже того бешеная!

Сев, по обыкновению, у старой прогнившей лавочки, на которую никто не садился, я начал наблюдать за прохожими. Надо признать это занятие приносило мне удовольствие. Я подметил для себя много интересных вещей. Например, что люди не могут вилять от счастья хвостом, что крайне удобно, потому что у них его нет, однако другие замечают радость по их внешнему виду: когда человек счастлив, он светится и делится этим замечательным чувством с другими, но вот печаль люди замечают не всегда.

У меня сложилось такое впечатление, что радостные эмоции заполняют человека как изнутри, так и снаружи, а грустные только изнутри, потому что их пытаются там спрятать, чтобы никому не показывать. Но вот почему ими не хотят делиться – для меня до сих пор остается загадкой. Было б логичнее, если бы человек не рассказывал о чем-то хорошем, а делился чем-то тоскливым, ведь это куда тяжелее держать в себе. Но в данном случае логика бессильна против человеческих чувств.

В этот момент передо мной возникла большая темная фигура. Я рефлекторно поджал уши и хвост, готовясь к крикам со словами «пшел вон!»

Однако этого не последовало. Тогда я осмелился приподнять голову и рассмотреть прохожего. Это был седой старик с причудливыми усами, которые ему очень шли. В одной руке он держал авоську, из которой виднелась банка молока, пачка сливочного масла и свежий хлеб, аромат которого заставил заурчать мой живот. Я старался не смотреть в ту сторону, опасаясь того, что старик решит, что я хочу вырвать у него сумку.

- Ты погляди какой хороший! – сказал человек, смотря мне прямо в глаза, – а какой взгляд умный! Ну красавец! – улыбаясь, продолжал говорить старик.

Ты чего? Не видишь? У меня разодрано ухо, грязная, похожая на солому шерсть, под которой множество ссадин и подбитая лапа! Какой же я красавец?

- Кто ж тебя так обидел, дружок? – свободной рукой старик полез в авоську и отломил кусок хлеба – держи.

Он аккуратно положил его перед моим носом, легонько потрепал меня по спине, а затем тихо спросил

- Пойдешь со мной? 

Я поднял на него глаза, пытаясь рассмотреть расплывчатый из-за слез силуэт. Старик не шутил. Он правда хотел забрать меня к себе. Меня! Уличного пса! Я встал и подошел чуть ближе. Человек не шевельнулся, лишь только наблюдал за моими движениями и улыбался еще шире, чем прежде.

Я улыбался тоже, и он это прекрасно понимал по моему виляющему от счастья хвосту.