Глава 10: Болезнь, Удобная для Одного, и Скрытая Агрессия

После обеда с Максимом, после всех этих историй о негласных счетах и бесценных тратах, Игорь расплатился за свой кофе, и его пальцы на секунду замерли, обхватив пачку купюр. В его руке они казались не символом обмена, а осязаемым доказательством его несвободы, невидимой нитью, намертво привязанной к чужой воле. Как же быстро слова Светланы о «транжирстве» въелись под кожу, словно ржавчина.

Вечером того же дня его взгляд скользнул по календарю, и в груди шевельнулось давно забытое, почти чужое ощущение — предвкушение. Сегодня. Сегодня он собирался с парнями в спортбар. Матч, которого он ждал почти месяц. Две недели назад, сидя на кухне с планшетом, он случайно наткнулся на анонс дерби, на которое когда-то, в прошлой жизни, когда его мир был шире стен квартиры, он всегда ходил. Пиво, шум, эйфория от каждого гола, этот необъяснимый, почти первобытный азарт, что лишал голос, но наполнял легкие живительным, горячим воздухом. Он тогда забронировал столик, почти не раздумывая, словно рука сама собой потянулась к экрану, игнорируя нарастающий внутри холодок предчувствия.

Это был не просто футбол. Это был ритуал, осколок прежнего, свободного Игоря, который он бережно хранил в памяти. Шум толпы, запах жареных крылышек и пролитого пива, гул голосов, сливающихся в единый рев восторга или разочарования — все это было для него глотком воздуха в душной, предсказуемой реальности. Он представлял себе, как они с Костей и Димкой будут обсуждать каждую передачу, каждый удар, кричать на экран, а потом, после финального свистка, спорить до хрипоты о несправедливости судейства или гениальности тренера. Все это, весь этот мир мужских простых радостей, был для него редким, почти запретным плодом. Последний раз он выбирался куда-то так, без Светланы, почти полгода назад, и то, это был короткий поход за инструментами, который обернулся тремя днями недовольного молчания.

За несколько часов до назначенного времени, когда солнце уже лениво клонилось к закату, раскрашивая небо в акварельные тона от оранжевого до лилового, в их квартире, словно по невидимому сигналу, стало тихо. Слишком тихо. Игорь сидел на диване, переключая каналы, пытаясь отвлечься от нервного трепета, который начал нарастать в груди с самого утра. Всегда одно и то же. Стоит только что-то запланировать для себя, как тут же...

Из спальни донесся слабый, почти неслышный стон. Игорь, весь обратившись в слух, задержал дыхание. Затем еще один стон, более отчетливый, за ним — тяжелый, надрывный вздох. Он медленно поднялся, ощущая, как привычная тревога, тонкой нитью вплетенная в его существование, начинает стягивать грудную клетку. Словно предчувствие ненастья, которое всегда предваряет надвигающуюся бурю. Он подошел к спальне. Дверь была приоткрыта на щелочку, и сквозь нее просачивался полумрак, создаваемый плотными шторами, что всегда были опущены, даже днем, создавая в комнате подобие убежища от яркого, враждебного света. Запах. Воздух в спальне был тяжелым, застоявшимся, с легким, едва уловимым запахом чего-то горького и затхлого, как заброшенный лазарет.

Светлана лежала на кровати, укутанная в пуховое одеяло, хотя в комнате было не холодно. Ее обычно румяные щеки казались ненормально бледными, а тонкие губы были слегка приоткрыты, обнажая лишь еле заметную линию пересохшей слизистой. Глаза полуприкрыты, веки подрагивали, словно от невыносимой тяжести. Когда она их приоткрыла, взгляд был мутным, отрешенным, устремленным куда-то в потолок.

— Игорь? — ее голос прозвучал как шепот, слабый, ломкий, словно натянутая струна. — Ты здесь?

Игорь поспешил к ней, опустившись на край кровати, рука сама собой потянулась к ее лбу. Он всегда был человеком заботливым, для него чужая боль, а тем более боль близкого человека, была почти физически ощутима.

— Свет, что случилось? Ты как-то...

— Голова кружится, — она с трудом выдавила из себя слова, прижимая ладонь к виску, — и сил совсем нет. Какая-то слабость навалилась... Ох, Игорь.

Ее вздох был таким глубоким, таким пронзительным, что Игорь почувствовал, как невидимые когти вины впиваются ему в сердце. Как он мог подумать о футболе, о друзьях, когда вот она, Светлана, его жена, лежит здесь, такая хрупкая, такая беззащитная, на грани коллапса?

— Может, грипп подхватила, — она снова вздохнула, ее слова были прерывистыми, наполненными страданием, — а вдруг что серьезное? Я так боюсь... Ой.

Она сделала попытку приподняться, но тут же безвольно опустилась обратно на подушку, словно ее тело весило тонну. Театр одного актера, разыгрываемый годами, всегда по одному и тому же сценарию, но Игорь, как верный зритель, каждый раз покупался на эту постановку. Его планы на вечер, эти редкие крохи свободы, рассыпались в прах, уступая место безотчетному чувству вины и обязанности.

— Я чувствую себя так... беспомощно, — прошептала она, и в ее глазах, полных мутной влаги, Игорь увидел немой укор. Укор за то, что он был здоров, полон сил, и собирался праздновать жизнь, когда она угасала.

Ну вот. Опять. Мысль, словно горькая таблетка, скатилась по его пищеводу. Почему-то эти «внезапные» недомогания всегда случались именно тогда, когда у него появлялись личные планы. Совпадение? Или злой рок? Он отмахнулся от этой мысли, словно от назойливой мухи.

— Что ты, Светуль, — он ласково погладил ее по руке, кожа которой была прохладной и влажной, — ну что ты, не переживай. Я сейчас... Чай тебе принесу, с малиной. Или с мятой?

Он уже знал, что его вечер пойдет совсем по другому сценарию. Ему придется отменить встречу с друзьями, придумать убедительную причину, чтобы они не заподозрили неладное. Сердце сжалось от обиды, но он подавил ее глубоко внутри.

«Ну ты же взрослый человек, Игорь, должен понимать, что когда жена больна, о своих развлечениях нужно забыть. Эгоист». Этот невысказанный, но отчетливо ощутимый упрек висел в воздухе, словно дамоклов меч. И он, как обычно, покорно склонил голову.

Игорь мгновенно отменил свои планы. Короткое сообщение Косте: «Извини, брат, Светлана приболела. Никак не смогу. В другой раз». Он почувствовал, как тяжелый камень опускается на дно желудка, но что поделать. Долг. Ответственность. Забота. Ведь она же больна. Или нет?

Следующие несколько часов превратились для Игоря в череду почти ритуальных действий, которые он повторял раз за разом, словно выполняя невидимый сценарий. Сначала — чай. Он пошел на кухню, его шаги были нарочито тихими, чтобы не потревожить «больную». Достал заварник, выбрал пакетик зеленого чая с мелиссой, которую Светлана называла «успокоительной». Символично. Вскипятил воду, стараясь не издавать лишних звуков, словно сама тишина в квартире была частью ее болезненного состояния. Налил кипяток, накрыл заварник салфеткой, чтобы чай настоялся.

Когда он вернулся в спальню с дымящейся чашкой, Светлана выглядела еще бледнее. Ее губы были тонкой ниточкой, а глаза закрыты. Он поставил чай на тумбочку, аккуратно, чтобы не звенеть посудой.

— Светуль, попей чай. Тебе легче станет.

Она едва приоткрыла глаза, взгляд ее метнулся к чашке, затем к нему.

— Ох, Игорь, я так ослабла... Не могу даже руку поднять.

Игорь поднял чашку, поднес ее к ее губам, придерживая ее голову. Горячий пар обдал его лицо, пахнул свежей мелиссой. Она сделала несколько маленьких глотков, затем отвернулась.

— Хватит пока. Горло дерёт.

Горло дерёт? А минуту назад была слабость? Но он промолчал, отвел чашку.

Затем он достал термометр. Цифровой, с ярким дисплеем. Прижал к ее подмышке. Он ждал, глядя на цифры, которые медленно ползли вверх: 36.4, 36.5, 36.6. Писк. Нормальная температура.

— Температуры нет, Светуль. Может, это просто усталость? — он попытался внушить ей эту мысль, хоть и сам не особо верил.

— Температуры нет, но сил-то нет! — ее голос, хоть и слабый, стал чуть раздраженнее. — Это еще хуже! Я чувствую, как все соки из меня вытекают. Может, грипп какой-то особенный, скрытый. Ты же знаешь, Игорь, у меня всегда так. Самые опасные болезни протекают без температуры.

Он кивнул, понимая, что спорить бесполезно. Предложил аспирин, парацетамол. Она отмахнулась.

— Не хочу химию в себя пихать. Может, ты просто посидишь со мной? Мне так одиноко...

Он остался, присел на стуле у кровати. Время тянулось бесконечно. Светлана то стонала, то тяжело вздыхала, то просила принести ей воды (хотя чашка стояла рядом, но она «не могла дотянуться»), то открыть окно (хотя сразу после этого ей становилось «холодно» и его просили закрыть), то укрыть пледом, затем опять раскрыть. Каждая ее просьба была тщательно выверена, чтобы Игорь постоянно находился рядом, в поле ее зрения, ее личного «слуги». Он чувствовал, как энергия покидает его. Его ноги затекли, спина ныла от неудобной позы. В голове прокручивались моменты матча, который он сейчас пропускал. Наверное, сейчас как раз перерыв. Или уже кто-то забил. Черт!

Голодный урчание в его животе напомнило ему, что он не ужинал. Светлана же демонстративно отказывалась от еды.

— Я не могу ничего есть. Тошнит.

Эта фраза лишь усиливала драматизм ситуации. Он приготовил себе бутерброд на кухне, пожевал его молча, словно совершал преступление.

Часы на стене показывали половину одиннадцатого. Матч, по его прикидкам, должен был уже закончиться. Или, по крайней мере, вот-вот завершиться. И тут произошло то, что всегда происходило.

— Ох, Игорь, — Светлана протянула руку, коснулась его плеча. Ее пальцы были неожиданно теплыми, почти горячими. — Мне кажется... мне уже лучше! Представляешь?

Она широко распахнула глаза. В них уже не было той мутности и усталости. Взгляд был ясным, сосредоточенным. Она попыталась сесть, и на этот раз у нее это получилось с удивительной легкостью. Румянец медленно возвращался на ее щеки, словно кто-то невидимый подкрашивал ее лицо изнутри.

— Подумать только! — она улыбнулась, и улыбка была такой живой, такой беззаботной, словно эти несколько часов боли и немощи были лишь дурным сном. — Надо же, как быстро! Может, это просто было переутомление.

Игорь почувствовал, как его желудок скрутило от резкого, горького спазма. Он смотрел на нее, и каждый ее жест, каждое слово, словно острые осколки, впивались ему в душу.

— Я так проголодалась! — весело воскликнула Светлана, уже сползая с кровати. — Что у нас на ужин? Или давай что-нибудь закажем? И знаешь что? Давай посмотрим какой-нибудь фильм! Я видела тут новую романтическую комедию, ее так хвалят!

Она говорила так, словно ничего и не было. Ни «болезни», ни его отмененных планов, ни его потерянного вечера. Она двигалась легко, без прежней «слабости», ее голос звучал звонко и радостно. В ее манере не было ни тени притворства, ни следа вины. Она была убеждена в своей правоте, в своей «неожиданной» выздоровлении.

Игорь чувствовал себя обманутым. Не просто обманутым, а оплеванным. Униженным. Его использовали, как инструмент, как фон для ее эгоистичных желаний. Вспышка ярости, которую он так старательно подавлял годами, едва не вырвалась наружу. Как же она так ловко это делает? Каждый раз! Каждый, черт возьми, раз!

Мысли, словно волны, накатывали одна за другой, поднимая со дна памяти давно забытые эпизоды. Вспомнился день рождения его брата, когда Светлана «почувствовала себя плохо» прямо перед выходом, и они остались дома. Или поездка на рыбалку с отцом, отложенная из-за ее «необъяснимого приступа мигрени», которая чудесным образом исчезла через час после того, как он позвонил и отменил поездку. Раз за разом, годами. Его личные планы, его увлечения, его друзья – все это медленно, но верно отмирало, словно деревья, лишенные солнечного света.

Это не совпадения. Это паттерн. Четкий, продуманный, дьявольски эффективный. Осознание нахлынуло с холодной ясностью. Она не «болела». Она контролировала. Изолировала. Она лишала его свободы, одного за другим отнимая все, что могло дать ему радость вне ее орбиты.

Когда она предложила: «Игорь, что ты там застыл? Идем, закажем суши?», он услышал в ее голосе не заботу, а звонкую нотку торжества, подтверждение ее власти. Она не нуждалась в нем как в заботливом муже, она нуждалась в нем как в пленнике, как в декорации, на фоне которой ее жизнь казалась бы идеальной, а она сама – вечно страдающей, требующей внимания, но при этом такой независимой и сильной.

Максим, слушая эту историю несколькими днями ранее, с горечью узнавал в ней те же манипулятивные приемы, которые Анна, хоть и более тонко, использовала против него. Мятный чай, уборка, даже вечер в ресторане. Анна просто не дошла до такого «мастерства». А Светлана... Светлана возвела это в ранг искусства, а Игоря превратила в своего верного ученика, прилежного, но безвольного.

Игорь смотрел на Светлану, которая с аппетитом уплетала ролл с лососем, щедро обмакивая его в соевый соус. В ее глазах не было ни тени раскаяния, ни намека на недавнее «плохое самочувствие». Она была довольна, наслаждалась жизнью. И в этот момент, глядя на ее ожившее, счастливое лицо, Игорь почувствовал, как ему самому стало невыносимо плохо. Но не от вируса, не от усталости. А от горечи осознания того, что его жизнь, все его желания, все его устремления – это лишь декорация в ее бесконечной, безжалостной игре манипуляций, где он всегда будет марионеткой на невидимых нитях ее воли. Он был загнан в угол в своем собственном доме, и каждый день, каждая «болезнь» Светланы, каждое ее «недомогание» отнимало у него крохи свободы, пока его жизнь не перестала ему принадлежать вовсе.