Глава 25. Долг и совесть

Утренний воздух звенел от ударов стали. Тренировочная площадка оживала под ритмичный лязг мечей.

— С выдохом. Плечо должно двигаться вместе с корпусом, — голос Кирана звучал размеренно, словно отмеряя каждое слово. — Жан, не торопись. Удар — это не рывок. Ещё раз. Без лишнего пафоса. В настоящем бою не будет места театральным эффектам.

Его спокойствие было холодным, как лезвие клинка. Он никогда не повышал голос на своих подопечных — это делали лишь те, кто терял контроль. Киран не терял.

Перед ним выстроились новички — двадцать новобранцев, недавно прибывших в гарнизон. Их позы говорили о неуверенности: кто-то сутулился, кто-то неестественно выпрямлялся. Все они были ещё не воинами, но уже и не детьми.

Проходя вдоль шеренги, Киран небрежно зацепил рукоять одного из мечей кончиком перчатки.

— Кто занимался заточкой этого клинка? — спросил он, не оборачиваясь.

— Я, командир, — донёсся голос с конца строя.

— Плохо. Раз ты взялся за работу, тебе и исправлять. Бери точильные бруски и работай до ужина. Остальные — в круг.

Начались спарринги. Один на один, без магии, без артефактов — только сталь, дыхание и воля. Новобранцы учились обращаться со своим телом как с оружием, а с болью — как с верным напарником.

Киран наблюдал. Он видел всё: кто копирует чужие движения, кто действует инстинктивно, кто держит правильную дистанцию, а кто поддаётся азарту или страху.

— Достаточно, — произнёс он через двадцать минут. — Теперь, когда вы действительно устали, начнём заново. Найдите себе партнёра, которого считаете слабее себя.

По строю пробежал недовольный ропот. Один из новобранцев неохотно шагнул к хрупкой девушке. Она стиснула зубы и приняла боевую стойку.

Киран остановился за спиной юноши.

— Ты выбрал её, потому что думаешь, будто она промахнётся. Но знай: она вонзит клинок тебе в горло прежде, чем ты решишь проявить «осторожность». И умрёшь ты не от её удара, а от собственной самоуверенности.

Бой начался. И уже через три удара девушка одержала победу.

Тренировка закончилась лишь к полудню. Киран позволил солдатам опустить оружие только после того, как каждый из них доказал, что способен стоять на ногах, несмотря на ссадины и усталость.

***

Вечерняя прохлада окутала смотровой рубеж, когда Киран спустился к посту наблюдения. Стражники сменились, но один из них — Фарен, юноша лет двадцати — продолжал стоять, не в силах покинуть пост. Его лицо было напряжено, в пальцах таилась едва сдерживаемая ярость, а в глазах читалась невысказанная боль. Киран остановился рядом, несколько мгновений молча глядя туда же, куда и молодой стражник — за стену, в сторону бескрайних южных равнин.

— Что случилось? — спросил он тихо, но твёрдо.

Фарен вздрогнул от неожиданности, но тут же взял себя в руки, выпрямившись во весь рост.

— Разрешите доложить, командир.

— Слушаю.

Юноша сглотнул ком в горле.

— Сегодня утром... один из офицеров... ударил моего друга. Всего лишь за то, что тот осмелился переспросить приказ. Это не было неповиновением — он просто хотел уточнить детали. А тот... он...

— Продолжай, — мягко подтолкнул Киран.

— Он назвал его «бестолковым балластом» и приказал дежурить сутки без еды и воды. Сказал, что «всё по уставу». Но... — голос Фарена дрогнул, выдавая его внутреннюю борьбу. — Это не по-человечески.

Киран медленно кивнул, не отрывая взгляда от далёкого горизонта. Несколько томительных секунд он просто стоял рядом, а затем произнёс:

— Ты знаешь, что такое настоящая дисциплина?

— Да, командир. Это порядок, подчинение, честь, — ответил Фарен, чеканя каждое слово.

— Не совсем, — возразил Киран. — Это лишь внешняя оболочка. Дисциплина без совести — как пустая броня: красиво выглядит, но не защищает от настоящего удара.

Фарен напряжённо смотрел на командира, ожидая упрёка, но услышал совсем другое.

— Есть приказы, есть устав, есть долг, — продолжил Киран, глядя вдаль. — Но есть и нечто большее: то, что ты чувствуешь, когда смотришь в глаза тому, кого защищаешь, или тому, кому обязан. Если внутри что-то сжимается от несправедливости — значит, ты ещё жив душой. Не потеряй это чувство.

Он повернулся к юноше и посмотрел ему прямо в глаза.

— Ты абсолютно прав, Фарен, иногда нужно поступать не только по уставу, но и по совести. Найди своего друга, думаю ему нужна твоя поддержка.

Фарен опустил взгляд, переваривая услышанное, затем кивнул.

— Да, командир.

Киран не произнёс больше ни слова. Лишь на мгновение положил тяжёлую руку на плечо юноши, давая молчаливое одобрение, и ушёл, оставив Фарена наедине со своими мыслями.

***

Он сидел за столом в своём кабинете. Здесь было ровно настолько тихо, чтобы слышать, как внутри черепа звенит усталость. Листки донесений лежали перед ним, строго выровненные, как солдаты на плацу. Киран читал их молча, методично, но взгляд снова и снова скользил мимо слов — как будто смысл ускользал, оставляя только форму. Он знал эти протоколы наизусть. Сам их составлял. И всё же перечитывал. Не потому, что сомневался — потому что искал, где именно начал терять веру.

Киран провёл рукой по лицу. Тонкое напряжение сдавило виски. Он слишком долго жил, разделяя мир на белое и чёрное: приказ — исполнение. Долг — выполнение. Но что делать, когда совесть становится громче, чем устав?

У него был приказ — наблюдать, собирать, докладывать. Не вмешиваться. Не привязываться. Не думать. Но он уже провалил два последних пункта.

Киран закрыл глаза и позволил памяти вернуться.

***

Это не было официальным вызовом. Ни бумаги, ни печати, ни глашатая. Только короткая записка без подписи: «Буду ждать в западной галерее дворца. Приходите один.»

Западная галерея встретила его тишиной. Лишь тонкие лучи света скользили по древним колоннам, а мраморный пол отражал их, словно водная гладь тайного хранилища.

Лорд Элард Вестермонт уже ждал у окна, задумчиво наблюдая за суетливой жизнью столицы внизу. Он заговорил, не оборачиваясь:

— Я всегда думал: с высоты город виден во всех ракурсах. Но, по опыту, — именно снизу слышно, как трещат его кости.

Киран стоял неподвижно, не произнося ни слова.

— Тиэр, — продолжил лорд. — Некрасивая история. Очень... нестабильная. Неизвестная тень. Магия. Самоубийство.

Он обернулся медленно, с едва заметной улыбкой на губах:

— Скажите: насколько всё было скверно?

— Хуже, чем в рапорте, — ответил Киран. — Магическое давление нестабильно. Остатки силы, которая ощущается... не как единый природный поток.

— Поэтично, — одобрил Элард.

Киран хранил молчание, но лорд Вестермонт словно поощрял эту тишину. Он приблизился — настолько близко, что нарушал строгие границы военного этикета, создавая пространство почти интимной доверительности.

— Знаете, что меня восхищает в вас, капитан? — произнёс он едва слышно, словно делясь сокровенной тайной. — Вы не растрачиваете слова попусту. Вы наблюдаете, слушаете. А это значит, что в вас ещё жива способность выбирать момент для речи и, следовательно, момент для действия.

Элард отошёл от него и снова повернулся к окну, погружаясь в свои мысли. Киран уже было решил, что аудиенция завершена, когда лорд вновь нарушил тишину:

— Лира Алар... — произнёс он её имя так, будто пробовал его на вкус, смакуя каждый слог. — Она может стать опасной. Опасной для себя, опасной для окружающих. Она честная и искренняя, а это куда страшнее. Такие люди не знают, когда нужно остановиться.

— К чему вы клоните?

Вестермонт выдержал паузу, давая словам осесть в воздухе.

— Я бы хотел, чтобы рядом с ней оказался кто-то... устойчивый. Сдержанный. Человек, способный различать грань между правдой и её последствиями.

Киран посмотрел прямо на него.

— Вы хотите, чтобы я следил за ней?

— Нет, — мягко сказал Вестермонт. — Я прошу вас быть рядом.

Он посмотрел на Кирана почти тепло.

— Вы ведь её уважаете, не так ли?

— Да, — коротко сказал Киран.

— Хорошо. Это важно. Уважение — база доверия. А без доверия не получится делать то, что важно. Я не прошу вас соглашаться, капитан. Я предлагаю вам подумать.

Он склонил голову и понизил голос:

— Девушка, которая рвётся туда, куда её не зовут. Академия, которая не в силах сдерживать таких, как она. Принц, слишком ослеплённый её очарованием, чтобы замечать, где заканчивается порядок и начинается уязвимость.

— Ваши опасения безосновательны, — твёрдо произнёс Киран, глядя прямо в глаза лорду. — Я успел понять, что Лира Алар – человек, действующий, по совести.

Вестермонт издал едва уловимый смешок, в котором сквозила горькая ирония.

— Ах, да. Совесть. Самая коварная из добродетелей, — мягко усмехнулся лорд. — Она так сладко нашептывает людям, что благие намерения освобождают их от ответственности за последствия. Но есть одна маленькая проблема: совесть не умеет считать трупы.

Элард подошёл к каменной арке и провёл пальцами по тонкому резному узору.

— Знаете, капитан... мне ненавистна сама мысль о войне.

Киран нахмурил брови, но хранил молчание.

Вестермонт резко обернулся, его взгляд стал пронзительным, улыбка исчезла без следа, а голос опустился до угрожающе низкого тона:

— Войне, которая начнётся не с первого удара клинка, не с открытого противостояния... а с опасной правды, с драмы, разыгранной неуправляемым магом, возомнившим себя борцом с системой... Вы ведь помните цену войны, не так ли?

— Да, — ответил Киран без колебаний.

— Тогда вы должны помнить, что случается, когда командование медлит с решением. Когда простые люди начинают сомневаться, кому верить — совету и короне или тому мечнику, что вчера спас их деревню.

Элард Вестермонт вгляделся в лицо Кирана с той же пристальностью, с какой хирург изучает рану:

— А теперь представьте: таких деревень не одна, а сотни. В каждой свои слухи, свои «герои», свои маги. И никто — подчёркиваю, никто — не контролирует, от чьего имени они говорят. Истина — опасна, капитан. Особенно когда её подают с блеском.

Он склонил голову.

— И вот потому-то мне так важно, чтобы рядом с Лирой был тот, кто умеет держать не только меч, но и язык за зубами.

— Вы опасаетесь, что она развяжет войну?

— Я опасаюсь, что она станет той самой искрой. А вы, капитан, прекрасно знаете: сухой лес не прощает даже малейшей искры.

Киран встретил его взгляд твёрдо:

— У неё нет подобных намерений.

— Сегодня — нет, — мягко протянул Элард. — А завтра? Когда она узнает больше? Когда к ней потянутся те, кто увидит в ней знамя борьбы? У неё есть талант, ум и... харизма. Вы сами это видели. А значит, она уже представляет угрозу — если не для нас, то для стабильности, что равносильно.

После короткой паузы он продолжил:

— Я не отдаю приказ. Я прошу как человек, не желающий крови — ни вашей, ни чьей-либо ещё.

Киран сжал кулаки, его грудь сдавило не от страха, а от внутреннего противоречия.

Он понимал, к чему клонит лорд, и всё же... Элард Вестермонт был прав: если искра вспыхнет, тушить придётся мечом. И это было то, что Киран ненавидел больше всего.

— Чего именно вы от меня хотите?

— Будьте рядом. Наблюдайте. Докладывайте. – Лорд сложил руки за спиной. — Ради мира. Ради того, чтобы вам, капитан, не пришлось однажды объяснять невинным, почему мы не смогли удержать ситуацию под контролем.

Он замолчал, поджал губы и добавил:

— Вы патриот, Киран. Я это знаю. Вы не хотите, чтобы ваша родина вновь превратилась в поле битвы для чужих игр. А девушка с глазами правды и голосом ярости — идеальный инструмент в чужих руках.

Киран кивнул медленно, не сразу, но решительно:

— Я буду рядом.

— Прекрасно, — улыбнулся Вестермонт. — Я рад, что не ошибся в вас.

***

Киран резко открыл глаза.

Запах горелого воска в лампе, скрип деревянного стула, тишина казарменного блока — всё это казалось отдалённым, как будто он вернулся не из воспоминаний, а из другой реальности. Из мира, где выбор уже сделан, и переиграть его нельзя.

Он всё ещё сидел в своём кабинете, окружённый бумагами. Теми, что предназначались для одного-единственного адресата.

В памяти всплыл образ Лиры. Не восхищение светилось в её глазах — нет, то было глубокое уважение. Он видел, как она доверяла ему, пусть осторожно, пусть держа дистанцию, но доверяла безоговорочно. А он...

«Если она узнает...» — мысль острым клинком пронзала его сознание.

Он больше не мог смотреть на Лиру как прежде. Пытался, изо всех сил, но всякий раз, когда её взгляд задерживался на нём, внутри что-то сжималось в болезненный комок. Как будто в ней было нечто такое, что он уже безвозвратно предал.

«Я ведь знал. С самого начала. Что стану ближе, чем должен.»

Он помнил, как она спорила с Инаррой. Пыталась защищать то, во что уже сама не верила.

Киран не предполагал, что всё зайдёт так далеко. Не думал, что Лира начнёт копать глубже, что они окажутся в Кен-Даре, среди теней древних руин. Тогда он почти сказал ей правду — почти. Но не смог. Приказ оказался весомее чувств, а чувства... Он сам не понимал, что это было. Слишком долго он учился быть щитом, а не голосом.

Даже когда Инарра, с напускной вежливостью, почти в форме шутки, предложила пустить слух, он промолчал. Что остановило его? Страх? Разочарование? Или желание посмотреть, что будет, если не вмешиваться?

«Может, я просто хотел переложить ответственность. Позволить другому сделать грязную работу, чтобы не марать свои руки. Чтобы остаться чистым.»

Киран сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Боль в суставах вернула его к реальности, заставив дышать глубже.

Всё, на чём держалась его уверенность — приказ, структура, честность — начало рушиться. Он чувствовал, как трещинами покрывается не только его вера в себя, но и то, чему он присягал.

«Служить стране. Защищать порядок. Держать строй. Быть опорой», — эти слова когда-то были его кредо, сутью существования. Но теперь...

Тень бесчеловечных экспериментов, описанных в найденных записях, накрывала всю структуру, которой он служил.

«– Вы ведь помните цену войны, не так ли?» – эхом раздавался в его сознании голос лорда Вестермонта.

Киран помнил. Помнил каждую жертву, каждое разрушенное будущее, каждую пролитую слезу. И именно поэтому сейчас он испытывал такую всепоглощающую ненависть к самому себе.

Потому что впервые в жизни он не знал, кому служит. Не понимал, чьи интересы защищает. Не мог разобраться, где проходит грань между долгом и предательством.

Киран осознал, что оказался в ловушке собственного выбора, где каждый путь вёл к моральной дилемме, и где правильного решения, возможно, просто не существовало.