Глава 48. Данил Милохин

Ночь разгоняет черные незамысловатые тени на потолке, а вместе с ними мою такую же мрачновато-темную злость, которой, казалось бы, разгоняться дальше некуда. Я, блядь, убивать готов. И сейчас мне не кажется это несправедливым.

Есть ли такие люди, с которыми нельзя по-хорошему?

Определенно да.

Моим главным условием сделки, касающейся службы в армии и дальнейшего контракта с конторой, было то, что сынок Афанасьева свалит из города и не приблизится к Юле.

Я человек сплошь состоящий из жизненных правил и требований.

К себе, к своей стране, к окружающим. Если бы не шестнадцатилетняя девчонка, однажды сбившая меня в сугроб, так бы и осталось. Именно Юля научила меня не быть таким душным и требовательным. В первую очередь не страдать перфекционизмом.

Человек не набор костей, мышц и кровеносных сосудов. Человек – это тот, кто может совершать ошибки. Просто обязан их совершать, черт возьми!.. В этом и состоит жизнь!

Тот, кто может вопреки собственным убеждениям, в один день влюбиться… Даже если это абсолютно ему несвойственно. До искр в глазах и ламбады из ощущений в чёрствой душе.

Был ли я счастлив, когда впервые понял, что люблю её? Естественно, нет. Это как сбой швейцарского часового механизма. Кому понравится?..

Склоняю голову, чтобы поцеловать теплый висок. Юля мерно дышит мне в подмышку. Наконец-то расслабилась и уснула, но руку мою держит так, будто загрызет любого, кто посмеет забрать.

Ещё раз чмокнув мягкую макушку, всё-таки решаюсь. Меня-то, наверное, не прибьёт?..

Улыбаюсь. Даже сквозь злость и черноту внутри улыбаюсь. Теперь всегда.

Чудны дела твои, Господи.Осторожно поднимаюсь и ещё раз осматриваю хрупкое тело. Ссадины на коленках начали подсыхать, но завтра ей будет больно. На тонком плече проявляется внушительный синяк, будто бы отпечатывающийся на моей природной сдержанности.

Блядь.

Если действительно в мире существует «состояние аффекта», то вот же оно.

Сейчас. В эту минуту. В этой самой комнате.

Сердечный ритм выбивает чечетку, кулаки сжимаются.

Нервные окончания по всему телу теряют свою чувствительность, а зубы готовы кусаться до последнего. Жрать мясо врага пока тошно не сделается.

Разминаю костяшки на пальцах.Дальше вытягиваю из шкафа чистые трусы, белую майку и черный спортивный костюм. Немного подумав, снимаю с шеи православный крест. Бог – это не тот, кого мне хочется взять с собой.

Захватив телефон, удаляюсь на кухню. Там в мини-баре нахожу бутылку распечатанного коньяка, цепляю из шкафа прозрачный стакан и наливаю грамм сто – сто пятьдесят. Не успеваю опрокинуть в себя, как слышу звук входящего звонка.

Цифры незнакомые.

– Да, – отвечаю, прикрывая дверь в коридор.

– Доброй ночи.

– Откуда у тебя мой номер?

– У жены взял, – мрачновато признаётся Гаврилин.

– Ясно.

Несколько секунд тишины.

– Сиди тихо, – начинает Мирон. – Все и так знают, что ты герой, Милохин. Юлька вон кипятком писается.

– Разберёмся.

Постукиваю стаканом по стеклянной поверхности стола, а затем отхожу к окну.

– Разобрался уже один раз. Реально осади, Дань.

– Угу, – киваю, всматриваясь в уличные ночные огни.

– Об отце подумай.

– Угу.

Я о нём двадцать пять лет думаю. На мой взгляд, пришло время перемен. Его соленый ветер подогревает кровь и будоражит. Свободнее, чем сейчас я себя ещё никогда не чувствовал.

– Блядь, с кем я вообще разговариваю? – цедит Мирон.

– Это… моя война.

– Пиздец…

В трубке снова слышится тишина, после которой Гаврилин соглашается:

– Может, ты и прав.

– Есть через кого узнать, где он сейчас? – вдруг чувствую в нём союзника. Пожалуй, впервые, когда мы оказываемся на одной стороне баррикад. Юля любит брата. Я люблю Юлю. Постараюсь относиться с должным пиететом и к нему.

– Только если пообещаешь, что не наглухо…

– Это уже как получится.

– Отбитый, блять. Наберу сейчас.

Откладываю телефон и заливаю в себя ещё сто граммов коньяка. Без закуски. Спирт попадает в кровь, всасывается через слизистую желудка и начинает действовать на мозг как самый лучший усилитель вкуса. В моём случае, усилитель жажды крови.

– Он в «Неоне», – произносит Громов, когда я беру трубку в следующий раз.

– Спасибо.

– Может, одумаешься?

– А ты бы одумался?

– Да я сам, блядь, на низком старте.

– Не стоит, – качаю головой. – Лучше дочке кашу свари.

– Да пошел ты, – усмехается Гаврилин и тяжело вздыхает. – Я всё же подъеду.

– Как знаешь.

По-тихому проникаю в комнату и складываю свои вещи на тумбочку. Накрываю Юлю белоснежным одеялом, любуюсь…

Выйдя из подъезда, озираюсь по сторонам.

Натягиваю капюшон и до конца застегиваю замок на олимпийке. Закинув руки в карманы, сначала в быстром темпе направляюсь в сторону «Неона», а чуть погодя перехожу на легкий бег. Скажи мне ещё полгода назад, что я буду бегать трусцой, выпив предварительно полбутылки коньяка – поржал бы. Холод пробирается под кожу, но трезвее я не становлюсь.

Неоновая вывеска. Тяжелая дверь. Узкий, задымленный коридор.

В голове молотком отбивающийся пульс и учащенное после бега дыхание. Одышка, блядь. Дожил!..

Заметив за столиком в углу дождевого червя, озираюсь. На глаза попадается Юлина староста. Она, увидев меня, так удивляется, будто бы Сергея Есенина живого встретила.

Подзываю девчонку. В нос проникают смешанные запахи – кальяна, женских духов и жизненных перемен. Музыка долбит, создавая обратный отсчет.

Десять.

– Помнишь, кто я? – кричу старосте.

Она кивает.

Хмурится.

Девять.

– Ты ведь, кажется, ведешь университетскую группу в Телеграме?

– Ага.

Восемь.

– Телефон с собой есть? – киваю на сумку, болтающуюся у нее на поясе.

– Есть.

Семь.

– Включай камеру и снимай, – подмигиваю ей. – И не забудь опубликовать.

Отвернувшись, иду в другой конец зала. По всей видимости, во мне так много разрушительной энергии, что она тянет за собой добрую половину зала.

Шесть-пять-четыре.

Жалко ли мне себя и то, что завтра моя жизнь изменится?Нет.

Жалко ли отца?Нет. Тем более.

Три.

Каждый родитель должен знать – в искусстве затягивания гайки важно не перетянуть. Чуть передержал и… резьбу срывает к херам. С концами.

Два.

Перед тем как мир становится кроваво-красным, а в горло дерёт от эмоций, вижу сочетание животного страха и непонимания на расфокусированном лице Яна.

Страх – это хорошо. Ужас – ещё лучше.

За всё в жизни приходится платить.

Кому-то собственной шкурой, а кому-то политической карьерой и злополучной репутацией.

И если ценой освобождения женщины, которая меня родила, стал собственный двухмесячный сын, то я довольно вовремя всё понял правильно. Как никогда вовремя всё понял.

Потому что моя личная цена свободы от отца и взятых на себя обязательств и есть, в общем-то… сама свобода.

______________________________________

Звездочки)

Люблю❤️