84.

Фандом: ЛедиБаг и Кот Нуар

Когда тебе семнадцать и ты - среднестатистическая, ничем особым не выделяющаяся школьница, твоя жизнь, пожалуй, кажется намного проще, чем у других. Никакой сложности с выбором круга общения, зависимости от чужих мнений и мотивами собственного поведения. Нет, все это, конечно, присутствует в твоей жизни, но в более разумной степени.

Более нормальной.

Когда спасение Парижа отходит на второй план и ты снова становишься чем-то отличным от той, другой себя - кажется, будто так, черт побери, и есть.

Именно тогда становится холодно. Дрожь разносится по ее телу подобно раковой опухоли: чем дальше, тем хуже и тем необратимей, и она почти ничего не может с этим поделать. Маринетт устала от всего этого, чертовски устала - поэтому каждый раз, когда тишина собственной комнаты давит на нее огромной невыносимой массой, она констатирует: сходит с ума. Постепенно и уверенно.

В таких случаях Маринетт обычно спасает крепкий чай с корицей - он будто обволакивает ее теплом с каждым глотком, разливается тягучим пониманием вдоль позвоночника, помогает отстраниться от практически всех мыслей. Если повезет, она уснет. Если нет - да к черту. Когда в тебе такое долгое время умудряются уживаться две разные личности, начинаешь ценить моменты уединения с каждой из них, стремишься чаще ускользать куда-то за пределы этого гребаного дурдома, пытаешься обособиться.

И время от времени - отвечать голосам в голове.

Иногда наблюдать за этим даже интересно: два человека внутри нее борются между собой, создавая самые разные комбинации поведения, и если бы это не было так изматывающе и так проблематично - она бы смеялась над этим. Поделилась бы этим с Алей. Адрианом. Нино. Отцом. Хлоей. Первым встречным прохожим. Подбегала бы к людям на улице и сквозь хохот рассказывала бы о том, как прекрасно, как замечательно ей живется - а потом начинала бы кричать, биться в конвульсиях и, если повезет, в итоге бросилась бы под машину.

Сдохла бы уже наконец.

Маринетт думает: если бы она знала, когда это началось, все было бы проще. Если бы у нее была возможность это остановить, она бы непременно ей воспользовалась.

А потом с отстраненным пониманием отмечает: да ни за что.

И тогда перестает контролировать себя вообще.

Однажды мама сказала ей, что нужно смотреть на одну ситуацию с разных сторон, что у каждой проблемы есть несколько решений. Не получается с одним - пробуй второе. Третье. Четвертое. Десятое. Тридцатое.

До бесконечности.

Пробуй, пробуй, пробуй.

Маринетт нетрудно запоминать простые истины - тем более, когда они звучат из уст родного человека, и поэтому, когда чай перестает действовать, она начинает пробовать.

* * *

С недавних пор кофты с длинным рукавом, как она сама с улыбкой заверяет Алю и всех остальных - ее любимая одежда. Маленькая слабость. Она ведь при этом даже не врет, несмотря на то, что ткань, плотно прилегающая к покрытой рубцами коже, порой причиняет ноющую, ужасно достающую боль. Это именно слабость. Попытка, переросшая в зависимость.

Ей просто так легче контролировать приступы. Внутреннее напряжение выливается наружу вместе с кровью и слезами, и потом становится поразительно спокойно. Практически умиротворенно.

Маринетт говорит всем, что ей совсем не жарко - и ей удается убеждать в этом даже себя. Тем более, никому особо и нет до нее дела - какому идиоту вдруг понадобится выяснять корни проблемы?

Адриану понадобилось.

Не потому, что они хорошо общаются и не потому, что ему на нее не плевать - он просто такой человек. Он всегда нравился Маринетт именно за свою бескорыстную, почти наивную порядочность, но сейчас вдруг это начинает ее раздражать.

Когда она впервые задумчиво потирает левую руку и неосознанно морщится, он смотрит на нее долгим взглядом, не отводит глаза до тех пор, пока она не выдавливает из себя подобие улыбки. Будто говорит: хэй, приятель. У меня все хорошо, видишь? Мне, черт возьми, просто зашибись.

Тогда он ухмыляется, и в этой ухмылке Маринетт видит недоверие.

Впрочем, через неделю-полторы оно сменяется злостью. Почти бешенством. И - она знает - нарастающим беспокойством. Ей приходилось замечать это и ранее.

Но не все сразу.

Ничего такого, по сути, не произошло. Просто накануне она споткнулась и ударилась рукой о дверной проем: настолько сильно, что свежие порезы вскрылись, и на светло-серой ткани кардигана выступили капельки крови. И ведь их не заметил никто.

Никто, кроме него.

На следующий день Адриан заводит ее в укромный уголок, резким движением руки поднимает рукав.

И впервые в жизни получает от Маринетт ледяное:

- Пошел к черту.

* * *

На патрулировании в последующие дни Кот ведет себя особо странно. Леди Баг пытается вытащить из него информацию хлесткими подколами, но тот в ответ только отмахивается и хмурит брови. Ей хочется злиться, кричать, смеяться и плакать, потому что его состояние невероятно ее достало, хочется сделать что-то еще более безумное, чем то, что она делает каждый вечер в ванной, но все, что ей остается - это мысленно показать Нуару средний палец и пожать плечами. Будто бы: окей, мне плевать.

Будто бы: совершенно плевать, тыслышишьменяплеватьплеватьплевать.

Будто бы это не так.

Именно в один из таких вечеров ее вдруг пробивает на откровения. Леди Баг в своей манере начинает рассказывать Коту о мелочах житейского быта, о части скрытых переживаний и проблемах в школе, пускается в философию, смотрит на звезды. Нуар слушает внимательно, слишком внимательно, и хотя бы это уже должно было бы ее насторожить, но в этот момент она слишком потеряна, чтобы понимать, что что-то не так. Внутренняя борьба внутри нее идет полным ходом, и любая мысль от перенапряжения срывается с ее губ еще раньше, чем звучит в голове.

И в тот момент, когда Кот уже хочет что-то сказать, Леди Баг поднимает глаза к небу и вдруг поскальзывается. Он реагирует молниеносно, но не то что бы правильно: успевает только схватить ее за запястье левой руки, настолько сильно, что почти чувствует под своими пальцами болезненную пульсацию. И именно тогда она впервые кричит от боли.

А уже через мгновение, придя в себя, видит, как расширяются его глаза.