47.

- Сядь.

У нее гус­тые тем­ные во­лосы и до не­воз­можнос­ти вни­матель­ные гла­за, сле­дящие за ли­ни­ей го­ризон­та. Или за тем, что за ней. Или за тем, что пе­ред ней. Черт, я не знаю. Она си­дит тут уже нес­коль­ко ча­сов, и я прос­то по­дошел, что­бы пред­ло­жить ей ко­фе - мы да­же не зна­комы. Ка­жет­ся.

- Ну же. Ты ведь при­шел имен­но за этим, вер­но?

- Во­об­ще-то нет, - я ух­мы­ля­юсь, упи­ра­ясь ру­ками в ко­лени и про­дол­жая раз­гля­дывать это стран­ное соз­да­ние. - Мне прос­то по­каза­лось, что ты за­мер­зла - не хо­чешь зай­ти к нам?

Она не от­ры­ва­ет взгля­да от пус­то­ты/ли­нии/не ли­нии го­ризон­та и улы­ба­ет­ся од­ним угол­ком рта в от­вет.

- Мне не хо­лод­но.

Ес­тес­твен­но. Тот тон­кий поч­ти-бе­лый сви­тер, что на те­бе на­дет, он ведь прек­расно гре­ет, да?

Пе­ред на­ми - да­лекие, не­объ­ят­ные, до не­воз­можнос­ти ве­личес­твен­ные - но без обыч­но­го па­фоса, за­час­тую иду­щего ря­дом с ве­личи­ем - го­ры. Та­кие прос­тые и та­кие глу­бокие, что по­нево­ле уто­па­ешь в них сам. Но ес­ли бы не бе­зуп­речно-од­но­тон­ное не­бо и ес­ли бы не яв­но кон­трас­ти­ру­ющая с ни­ми по­лос­ка по­лей, ес­ли бы не неп­ри­мет­ное зда­ние а­эро­пор­та вда­ли - бы­ла ли бы вся эта кар­ти­на нас­толь­ко за­вора­жива­ющей?

Убе­ри хо­тя бы один кро­хот­ный ку­сочек - и пей­заж уже не бу­дет та­ким за­вер­шенным. Каж­дая часть это­го кро­хот­но­го ми­ра пе­ред на­шими гла­зами не бу­дет бо­лее иде­аль­ной, чем в со­вокуп­ности с имен­но эти­ми та­кими же не­иде­аль­ны­ми час­тя­ми.

Нес­коль­ко не­совер­шенств по­рож­да­ют со­вер­шенс­тво. И это... не­пере­дава­емо.

Где-то в Шот­ландии на­чина­ет­ся са­мый обыч­ный ве­чер.

- Бу­дешь ко­фе?

Я все-та­ки ре­ша­юсь ска­зать ту са­мую фра­зу, с ко­торой шел к ней де­сять ми­нут на­зад, уве­рен­но, сло­во за сло­вом про­гова­ривая ее в го­лове до по­сине­ния. Ту са­мую фра­зу, ко­торую со­бирал­ся ска­зать с са­мого на­чала и ко­торая так и не бы­ла ска­зана, по­тому что...

- Сядь.

Да. Имен­но по­это­му.

За на­шими спи­нами - не­боль­шой рес­то­ран­чик, ко­торым вла­де­ет мой отец. Не им од­ним, ра­зуме­ет­ся. Це­лой сетью. У рес­то­ран­чи­ка неж­но-кре­мовые сте­ны, шо­колад­но­го цве­та кры­ша, нес­коль­ко боль­ших окон, че­рез ко­торые вид­но приг­лу­шен­ный свет ша­риков-ламп, под­ве­шен­ных то тут, то там во всем по­меще­нии, и при­вет­ли­вая вы­вес­ка над вхо­дом. Рес­то­ран­чик не то что бы са­мый неп­ри­быль­ный из всей се­ти - прос­то в этой глу­ши сю­да ма­ло кто за­ходит. И от­части ме­ня это удив­ля­ет - тут же та­кой вид, черт.

Мы с от­цом при­еха­ли сю­да из Лон­до­на, что­бы ре­шить воп­рос о его зак­ры­тии. Ду­маю, отец мог сде­лать это и на рас­сто­янии, но ма­ма нас­то­яла на лич­ном ви­зите. А еще на том, что­бы он взял ме­ня с со­бой.

И с то­го са­мого мо­мен­та, как этим ут­ром мы при­были, эта де­вуш­ка си­дит тут.

Я да­же не ви­дел, как она приш­ла. От­вернул­ся от ок­на ми­нут на де­сять, за­няв­шись сво­ими де­лами, по­вер­нулся об­ратно - и она уже здесь. Отец ко­сил­ся на нее не­доволь­но, с яв­ным же­лани­ем, что­бы она смо­талась по­быс­трее. Да, си­деть не­дале­ко от рес­то­ран­чи­ка ни­кому ник­то не зап­ре­щал, но его прос­то чер­тов­ски раз­дра­жа­ет все, что не вхо­дит в его пла­ны. Ра­бот­ни­ки и по­сети­тели же смот­ре­ли в ее сто­рону с ка­ким-то по­доби­ем по­нима­ния, и я ре­шил, что они уж точ­но зна­ют о ней боль­ше, чем я.

Так я уз­нал, что она при­ходит сю­да каж­дую пят­ни­цу. С ут­ра до ве­чера. Са­дит­ся пря­мо на до­щатую тер­ра­су рес­то­ран­чи­ка и смот­рит пе­ред со­бой.

Я прос­то ре­шил пред­ло­жить ей ко­фе. Нет, не по­тому, что она ме­ня за­ин­те­ресо­вала. Сов­сем нет.

И сов­сем не по­это­му я сни­маю с се­бя тол­стов­ку, ос­тавшись в од­ной фут­болке, и, на­киды­вая ее на ху­дые де­вичьи пле­чи, са­жусь ря­дом.

- Я Джим.

- Я знаю, - де­вуш­ка улы­ба­ет­ся и ко­сит­ся на ме­ня, не по­вора­чивая го­ловы. - Слы­шала, как те­бя зва­ли днем. Ведь это ты бе­гал за руч­кой для от­ца в ма­шину, да?

- Вер­но.

Прос­то ста­рая его руч­ка не­ожи­дан­но за­кон­чи­лась. И, да, он был бе­зум­но этим не­дово­лен.

Она си­дит, нем­но­го сгор­бившись то ли от ус­та­лос­ти, то ли прос­то так, и я толь­ко сей­час за­мечаю у нее в ру­ках чаш­ку с ча­ем. Ее чаш­ку.

Вот, как. Зна­чит, ко­фе ты не лю­бишь.

Над на­шими го­лова­ми про­лета­ет оче­ред­ной са­молет, и в ушах на миг зак­ла­дыва­ет от шу­ма. Де­вуш­ка за­дира­ет го­лову и сле­дит за ним взгля­дом до тех пор, по­ка это воз­можно, а за­тем по­вора­чива­ет­ся ко мне и спо­кой­но про­из­но­сит:

- Че­рез па­ру ча­сов это­го все­го не ста­нет.

Я мор­гаю и под­ни­маю бро­ви.

- В смыс­ле?

- Этот миг уже не бу­дет преж­ним. Его мож­но прод­лить, по­ка кар­тинка пе­ред гла­зами од­на и та же, но по­том сол­нце са­дит­ся, и миг уми­ра­ет вмес­те с ухо­дящим днем. Его нуж­но от­пустить. Каж­дый раз, ког­да один из са­моле­тов уле­та­ет - он уно­сит твою боль с со­бой. С каж­дым са­моле­том ты от­пуска­ешь что-то свое.

Лег­кий по­рыв вет­ра ше­велит на­ши во­лосы, и в ка­кой-то мо­мент я вдруг по­нимаю, что ее го­лос - са­мая не­обык­но­вен­ная вещь на све­те.

- Мне уже не­чего от­пускать. По­это­му я от­пускаю мгно­вения. Мо­жешь поп­ро­щать­ся со сво­ей чаш­кой ко­фе - ее уже унес рейс в прош­лое.

Это ка­залось бы обид­ным, ес­ли бы не бы­ло так за­вора­жива­ще. Ес­ли бы она не бы­ла та­кой не­обык­но­вен­ной. Ес­ли бы все это не бы­ло чем-то из ря­да вон вы­ходя­щим. До не­воз­можнос­ти це­лос­тным и за­вер­шенным.

И вдруг я слов­но оку­на­юсь в это. На­чинаю зах­ле­бывать­ся нас­то­ящим, пы­та­юсь удер­жать вре­мя на мес­те, за­дыха­юсь от пе­репол­неннос­ти осоз­на­ни­ем. И в то же вре­мя - я со­вер­шенно спо­ко­ен. До кри­ка спо­ко­ен. Слов­но в оце­пене­нии.

У нее ум­ные ка­рие гла­за, ис­ку­сан­ные гу­бы и вы­пира­ющие клю­чицы. Тон­кие ху­дые ру­ки и весь­ма сво­еоб­разный вкус в одеж­де. Она слиш­ком при­выч­ная, что­бы быть чем-то чу­жим.

Она та­кая же за­вер­шенная, как и этот миг. Как этот пей­заж. Как вся на­ша жизнь.

Она от­пи­ва­ет из сво­ей круж­ки дав­но ос­тывший чай и заг­ля­дыва­ет пря­мо ку­да-то внутрь. Ту­да, где так тя­гуче и вяз­ко, так нез­на­комо и неп­ри­выч­но, что спи­ра­ет в гру­ди.

- Ког­да скап­ли­ва­ет­ся слиш­ком мно­го проб­лем или эмо­ций, я при­хожу сю­да и от­пускаю это. Каж­дую не­делю. Са­жусь и бук­валь­но чувс­твую, как нап­ря­жение жиз­ни вы­ходит из ме­ня навс­тре­чу оче­ред­но­му рей­су. Это так нуж­но, Джим. Ты не пред­став­ля­ешь да­же, нас­коль­ко.

И я вдруг по­нимаю. Еще боль­ше, чем до это­го.

Я вдруг на­чинаю нуж­дать­ся в этом так же, как она.

- По­чему ты это рас­ска­зыва­ешь?

То, как она щу­рит­ся, слег­ка смор­щив нос, зас­тавля­ет по­чувс­тво­вать внут­ри по­добие теп­ло­ты и ед­ва за­мет­но сжать­ся от это­го.

- По­тому что это имен­но то, что ты хо­чешь ус­лы­шать боль­ше все­го. Ты дол­жен от­пустить все, Джим. Ты дол­жен ос­во­бодить мес­то для рож­де­ния но­вого ми­га. Зас­тря­нешь в прош­лом - зай­дешь в ту­пик. Прос­то жи­ви даль­ше.

Я не знаю, по­чему не ухо­жу от­сю­да. По­чему все еще си­жу ря­дом с ней и слу­шаю ее с та­ким же за­воро­жен­ным упо­ени­ем, с ка­ким слу­шал ма­мино пе­ние в детс­тве.

Точ­нее, нет. Я знаю. Прос­то не мо­гу объ­яс­нить са­мому се­бе.

Мне хо­чет­ся прод­лить это мгно­вение еще чуть-чуть, по­тому что, черт, ни­ког­да еще за свои сем­надцать лет я не был та­ким же за­вер­шенным, как она, но не­бо над на­шими го­лова­ми уже це­лую веч­ность как на­чало тем­неть, го­ры вда­ли про­пали из ви­ду, а ок­на рес­то­ран­чи­ка сза­ди на­пол­ни­лись све­том бо­лее яр­ким, чем ша­рики-лам­пы. Мне хо­чет­ся ска­зать ей что-то важ­ное в от­вет, но единс­твен­ное, что я мо­гу из се­бя вы­давить - это:

- Как я мо­гу от­пустить те­бя?

И тут она сме­ет­ся. Не по-зло­му, не ус­та­ло, не грус­тно. Она сме­ет­ся так, слов­но пы­та­ет­ся изоб­ра­зить звон рож­дес­твенских бу­бен­цов. Так у­ют­но, звон­ко и ра­дос­тно, что по­яв­ля­ет­ся же­лание сме­ять­ся вмес­те с ней. Она сме­ет­ся, и над на­шими го­лова­ми сно­ва про­лета­ет са­молет, и ее смех уто­па­ет в шу­ме тур­бин.

И я все по­нимаю сам. Без лиш­них слов. Без не­нуж­ных объ­яс­не­ний.

Ког­да я про­сыпа­юсь, за ок­ном поч­ти тем­не­ет. Ули­цы Лон­до­на сна­ружи шу­мят ни­ког­да не ис­ся­ка­ющей жизнью, ка­кая бы­ва­ет в круп­ных го­родах, и на до­лю се­кун­ды это поч­ти ог­лу­ша­ет. Ули­цы Лон­до­на шу­мят слиш­ком ожив­ленно, что­бы я при­вык к это­му сра­зу, как толь­ко от­крыл гла­за.

Я знаю, что на тум­бочке воз­ле кро­вати сто­ит фо­тог­ра­фия де­вуш­ки с гус­ты­ми тем­ны­ми во­лоса­ми, вни­матель­ны­ми ка­рими гла­зами и выс­ту­па­ющи­ми клю­чица­ми. Де­вуш­ки, ко­торой нет уже как це­лую веч­ность, и каж­дый миг с ко­торой все рав­но был длин­нее этой веч­ности. Де­вуш­ки, ко­торую унес в прош­лое вмес­те с со­бой один из са­моле­тов в а­эро­пор­ту Шот­ландии. В од­ном из.

Я знаю, что каж­дый чер­тов раз, ког­да я бе­ру эту фо­тог­ра­фию в ру­ки, эмо­ции зах­лесты­ва­ют ме­ня с та­кой си­лой, что я не мо­гу ус­по­ко­ить­ся до тех пор, по­ка не за­сыпаю.

Я знаю, что имен­но тог­да она на­чина­ет мне снить­ся.

Я от­ки­дыва­юсь об­ратно на по­душ­ку и с ти­хим сто­ном за­пус­каю паль­цы в во­лосы.

А где-то в Шот­ландии на­чина­ет­ся са­мый обыч­ный ве­чер.