39.

Тот огонь, что никто не хотел разжигать, те обиды и раны почти до дрожи, сквозь уставшую душу, и мы опять слишком сильно с тобой похожи, и слишком рвано летят отрывки нелепых фраз, что не сорвутся с иссохших губ, и твоя улыбка опять вынуждает улыбнуться; и мое отражение утром в ванной почти пугает, но не очень, и это служит почти сигналом, почти концом бесконечной ночи, и демон напротив меня смеется, и я душу в себе его хохот, и, может, что-то во мне проснется, разрушится с еле слышным грохотом, и те ошибки с привкусом горечи утонут в густом и холодном прошлом.

Та тропа, что зыбко-незримо-непрочная, и оцепенение, тяжкой ношей давящее что-то очень глубокое, забытое-старое-ненастоящее, и кровь на руках, что почти засохла, но почему-то не стала слаще, и сомнения, что никуда не уходят, и слезы и боль через бледную кожу, и мир, что практически непригоден, но неоспорим - ведь так положено, и все наши искры и все моменты, все шутки, неловкие объятья, все, что давно захоронено где-то у меня под ногами - суметь поднять бы, суметь отпустить и опять влюбиться в эту жизнь, в ее миг и бесконечность, и понять, как многому ты разучился, и осознать всю ничтожность вечности и попытаться хотя бы секунду побыть кем-то важным и чем-то большим.

Я должен, и, черт возьми, я буду.

Я попытаюсь быть хорошим.