21.

Один неосторожный скрип - и маленький силуэт напротив него вдруг оживает. Медленно разворачивается. Дыхание распирает от топящего в своей рутине облегчения и необъятной радости, но лишь на миг.

Потому что тусклый, затянутый пленкой, мертвый взгляд Карла устремляется на него. Ни в глаза, ни на лицо, ни на какую вообще конкретную точку его тела, а на весь его образ целиком. Настолько расплывчато и неопределенно, что, наверное, он больше видел в нем большой кусок живой плоти, чем хотя бы силуэт человека. Родной сын стоит сейчас перед ним и смотрит на него лишь как на еду. Сын, которым он жил последние несколько лет. Сын, которого он искал последние несколько дней, упорно отгоняя мысль о том, что где-то когда-то он уже все это видел. Раз за разом повторяя: он - не Кэрол. А Карл - не София.

Карл негромко стонет. Делает в его сторону несколько шаркающих неуклюжих шагов. Рику на миг кажется, будто на бледном, измазанном кровью, изуродованном, но все еще родном, и - черт возьми, нет, нетнетнет, блять, этого просто не может быть - мертвом лице появляется подобие ухмылки, и в свете предутренних сумерек эта ухмылка кажется воистину ужасающей. Ты ошибся, старик. Весь этот ебаный мир теперь делится на тех, кто "Кэрол" и тех, кто "София". Ты отныне принадлежишь к первой группе.

И тут Рик понимает, что последняя ниточка внутри него оборвалась.

Он искал Карла. А Карл искал его. Так получилось. Они просто разделились, оказались в неудачном месте в неудачное время. Хотя, по сути, сейчас неудачным считается почти каждый аспект того, что осталось от их жалкой жизни.

Просто в один до невыносимого душный летний день, во время охоты, на них напала довольно агрессивная группа выживших. Просто Карл, спасая его, пристрелил одного из тех мудаков, тем самым еще и отвлекая от него внимание остальных. И скрылся среди листвы.

Рик искал его. Искал. До посинения. До застрявшего крика в горле. До отказа верить во все, что происходит в последние несколько лет.

И нашел. В одном из заброшенных домов. В паре километров от леса. Он не понимает, как Карл мог пройти такое расстояние, будучи раненным, укушенным и умирающим, но Карл прошел. Это факт, который уже не найдет объяснения. Протому что - поздно. Слишком поздно.

Скорее всего, он шел долго, тихо и предельно осторожно, чтобы не попасться на глаза той группе все еще живых ублюдков или ходячим. Может быть, даже убил парочку зомби по пути. Может быть, схлопотал укус одного из них. Может быть, в его планы и не входил этот полуразвалившийся, такой же мертвый, как и его обитатели, дом. Но планы пришлось изменить.

Первое время, первые пару дней он оставлял знаки - пометки на деревьях или послания. Как бы показывал: хэй, я все еще жив, пап. Можешь за меня не волноваться. Мы скоро найдем друг друга.

А потом какой-то дохлый сраный вонючий уебок вонзил в него свои гнилые зубы.

Может быть, Карл просто не хотел, чтобы Рик видел его таким. Просто нашел этот дом, из последних сил расчистил его - да, он заметил парочку мертвых - уже окончательно - зомби внизу - и остался здесь. Умирать.

Рик молча наблюдает, как его сын хрипит и скалится, все быстрей направляясь к нему. Протягивая бледные, почти синие руки. Полурефлекторно то сжимая, то разжимая пальцы, будто представляя их на отцовском горле. Хотя, мертвые не умеют представлять.

Рик протягивает руки в ответ и подхватывает Карла. Разворачивает спиной и как можно сильней прижимает к себе. Утыкается носом в лохматую макушку и морщится от почти физической боли, которая сдавила горло настолько сильно, что он не может сделать даже вдох. Слушает, как уже-не-Карл рычит, пытаясь вырваться, и тихо, предельно тихо воет в такт его рычанию. Шепчет сквозь слезы: прости. Прости меня, сынок. Простипростипрости.

Он напоминает сам себе марионетку, из которой вдруг с силой, с корнем и кусками живой трепещущей плоти выдрали все ниточки. Он просто дергает руками, пытаясь нащупать их и закрыть кровоточащие раны на их месте, но все его старания тщетны, потому что - нитей больше нет. Ему не за что держаться. Он, по сути, больше никому не нужен.

И он вдруг осознает, прямо здесь, в этой грязной, пыльной, мертвой комнате, обнимая своего превратившегося сына, что человечество до невозможности метафорично. Что каждый человек - это целая куча метафор и сравнений, которые придумал он сам.

Что человек может быть тем, кто висит на ниточках, а может быть тем, кто дергает эти ниточки, но при этом так же висит на точно таких же ниточках. Потому что ниточки - это взаимосвязь между теми, кого ты любишь, и у каждого человека есть тот, кто дорог ему, и кому дорог он. У каждого человека есть ниточки. Это вечный, никогда не прерывающийся круговорот. Но иногда случается, что ниточки обрываются. Все до единой. И тогда ты выходишь за его пределы.

Что человека можно сравнить с травой, которая может быть символом надежды, начала новой жизни, и в то же время ее окончания и растет почти при любых условиях, но траву с человеком сравнить нельзя, потому что человек до невозможности уникален - почти так же, как метафоричен, но в то же время является банальным животным, живущим лишь инстинктами и манией метафоризировать все, что только можно.

Что выражение "живой мертвец" имеет теперь буквальный смысл.

Что человек в обыкновении своем - это омут. Иногда ты попадаешь в омут другого человека, утопаешь в нем, и возникает привязанность. Когда этот омут с причмокиванием выплевывает тебя, ты захлебываешься в своем. И остаешься там до тех пор, пока не появляется новый омут, в котором можно утонуть и забыться. Хотя по сути вся жизнь - это омут. И вся жизнь - это забытие. Забвение.

Люди даже сейчас, во время ебаного конца света пытаются избежать забвения, увековечивают себя всеми известными способами, но при этом понимают - оно неизбежно.

Но также размышляют - кто они такие, чтобы утверждать это?

Рик освобождает одну руку, второй продолжая крепко удерживать Карла. Достает пистолет и приставляет к его затылку. Дышит тихо и отрывисто. Снова, в тысячный раз, шепчет: прости.

Шепчет: простименясынокпростиумоляюпрости.

Думает о том, что лучше бы забвение все-таки постаралось наступить и поторопилось бы с этим, потому что сейчас он бы с радостью стал частью этой рутины. Что он просто не может больше жить. Что он не хочет быть Кэрол. Он - не она. Он не справится.

Рик шепчет маленькому почти-что-мертвому существу: там, наверху, тебе будет намного легче.

Ловит себя на мысли, что теперь он сам - почти-что-мертвый. Что он лучше подходит на роль живого мертвеца. Что на месте Карла должен быть он.

Он смотрит в окно, где за горизонтом рождается новый день, и думает о том, что сказал ему Карл за несколько часов до той самой охоты. Утро дарит надежду. Какой бы ни была ночь, все ждут утра. Как спасение. Продолжение жизни.

Освобождение.

Карл заслужил освобождения. Он заслужил его, как никто другой. Хотя бы тем, что он - его сын.

Рик в последний раз прижимается щекой к его макушке и отстраняется.

Шепчет: рано или поздно я буду там с тобой, сынок.

И еще: я люблю тебя, Карл.

Закрывает глаза.

И спускает курок.