9. Собаки > девушка на рождество

Тэхён

Рождество я люблю и ненавижу.

Это было мое любимое время когда я рос. Да, это был не просто праздник, это был целый чертов сезон.

Он начинался в ноябре, когда воздух в Ванкувере остывал настолько, что мой отец включал печь. Рождественская музыка из стереодинамиков в нашей гостиной по всему дому, начинала играть сразу после Дня памяти павших. Мы едва успевали снять украшения к Хэллоуину, как мама доставала с чердака все коробки с надписью «Рождество».

Она начинала марафон праздничной выпечки с шоколадных шариков, с начинкой в виде арахисовой пасты, хоть и прошлым Рождеством она клялась, что начнет позже. Чем раньше она начинала, тем больше мы ели, а за две недели до Рождества она паниковала, сходя с ума от того, что ей нечем было нас удивить.

Но больше всего я любил первое воскресенье декабря. Мы были занятой семьей, всегда в движении - я и моя сестра даже в детстве профессионально занимались спортом. Но в этот день мы каждый год исправно освобождали свое расписание. Мы начинали с завтрака в нашей любимой закусочной, и я всегда брал панкейки с «Орео». Потом мы отправлялись на елочную ферму, где пробирались через заснеженные и не очень поля в поисках идеальной рождественской елки.

У папы был пунктик на рождественской елке. Она должна была быть не менее девяти футов в высоту и достаточно широкой, чтобы вокруг нее могли поместиться мы все. Она должна была идеально вписываться в пространство у главного окна в нашей гостиной. Ему хватало нескольких минут, чтобы сказать елке «нет» и отправиться искать дальше. Мы с сестрой всегда соревновались кто быстрее найдет идеальную елку - ту, которая впечатлит нашего отца. В один год он купил две, потому что сказал, что мы нашли две идеальные.

Когда мне было десять лет, он показал мне, как пользоваться пилой, и мы вместе спилили елку. Я помог ему донести ее до грузовика, и мы вместе затащили ее в пикап.

Когда мы возвращались домой с елкой, мама включала рождественские мелодии, готовила бутерброды, и мы вчетвером вместе украшали елку. Потом мы ложились на диван с кружками горячего шоколада и подносом рождественских лакомств и смотрели Санта Клауса. Когда я был маленьким, всегда мечтал, чтобы папа стал Сантой, как это сделал Тим Аллен в фильме. Он обещал взять меня с собой на Северный полюс, если это когда-нибудь случится.

Я любил все, что было связано с Рождеством.

Но семь лет назад мы потеряли моего отца, и Рождество навсегда изменилось.

Заглушив двигатель у дома моего детства, я смотрю на невзрачный дом. Там нет ни единого огонька или украшения, указывающего на время года, и я знаю почему. Каждый год я предлагаю маме развесить их, даже умоляю ее, но она лишь грустно улыбается и предлагает сделать это в следующем году.

Все же, она пытается подарить нам пазлы Рождества, которое мы по ее мнению хотим, даже несмотря на то, что эти усилия обостряют непрекращающуюся боль в ее груди. Она притворяется, что каждое Рождество без моего отца рядом с ней, ее не убивает. Я ненавижу наблюдать за ней в таком состоянии, видеть ее такой сломленной, когда она заслуживает столько любви.

- На что ты смотришь?

Усталый, тихий голос справа от меня заставляет меня подпрыгнуть, потому что я забыл, что приехал не один. Я улыбаюсь своему другу, его бледно-голубые глаза медленно перемещаются по машине, словно он пытается увидеть то, что вижу я, хотя и не может.

- Откуда ты знаешь, что я на что-то смотрю, старик?

Хэнку восемьдесят три года, он начал терять зрение в пятнадцать лет из-за наследственной болезни Лебера. Сначала болезнь забрала его левый глаз, а через несколько месяцев видеть перестал и правый. Хоть он и видит тени, он официально признан слепым с шестнадцати лет.

Хэнк постукивает двумя пальцами по месту между глазами.

- Третий глаз. Некоторые люди называют это материнской интуицей.

- Ты не мать, - напоминаю я ему, если он вдруг забыл.

Он смеется и глубокие морщины преображают его обветренное лицо, он проводит рукой в перчатке по своему рту.

- Мать разрешила повесить гирлянды в этом году?

- Нет, - я вздыхаю и выхожу из машины под падающий снег. Открыв заднюю дверь, я с заднего сидения выпускаю Дублина, собаку-поводыря Хэнка, а потом обхожу машину, чтобы помочь Хэнку.

- Знаешь, это тяжело, - тихо начинает он, беря меня за руку, чтобы я подвел его к Дублину. - Жить без своей половинки. Справлять праздники без них. Новый год и дни рождения. Черт возьми, даже слушать вечерние новости без них тяжело. Все тяжело, Тэхён.

Конечно, мне это известно. Я наблюдал за тем, как год за годом страдает мама. А Хэнку знакомо это чувство, потому что четырнадцать лет назад от рака умерла его возлюбленная, с которой он был со школы, так же как семь лет назад умер мой отец. Так мы с Хэнком познакомились - в худший день моей жизни.

Я стряхиваю снег с пальто, прежде чем войти в дом и снять ботинки. Дублин терпеливо ждет рядом с Хэнком, пока я помогаю ему снять пальто. Я улыбаюсь, глядя, как пес переминается с лапы на лапу, ожидая пока ему разрешат побежать на кухню. Он самый очаровательный золотистый ретривер в мире, но, вероятно, самая плохо обученная собака-поводырь.

Возможно, дело не в дрессировке, а в том, как Хэнк забивает на правила с ним. Дублин всегда готов прийти на помощь, когда нужен, но Хэнк не любит держать его в рабочем режиме слишком долго. Он говорит, что собакам нужно позволять быть собаками. Хэнк довольно-таки самостоятелен, и предполагаю, что он завел Дублина скорее ради уюта и эмоциональной поддержки.

Хэнк задирает нос вверх и принюхивается к аромату.

- Если ты думаешь, что попробуешь эту индейку раньше меня, Дубс, то ты ошибаешься, здоровяк, - он опирается на трость и похлопывает собаку. - Ладно, приятель. Можно.

Дублин проносится по старому паркету, проскальзывает мимо кухни, а затем дает задний ход и исчезает внутри. Из комнаты доносится смех, и я слышу, как мама и сестра приветствуют своего любимого пса и говорят ему, какой он очаровашка.

Мгновение спустя появляется моя мама, прокрадываясь в гостиную на носочках, ее щеки красные, лицо сияет ярче, чем полуразвалившаяся рождественская елка в углу гостиной. Она быстро окидывает взглядом меня и Хэнка, пока приглаживает ладонями свои каштановые волосы, делает шаг вперед и наклоняется в сторону, заглядывая за нас.

- О, - она хмурится. - Вас двое?

- Нас двое? Ты еще кого-то ждала? - я притягиваю ее к себе и обнимаю. Она пахнет корицей и сиропом, беконом и индейкой, как и каждый год - это признак того, что рождественское утро начнется отлично, хотя она и вздыхает на мой вопрос.

- Нет, только вас, - она кладет руки мне на плечи и поднимается на носочки, целует меня в щеку. - Счастливого Рождества, милый, - она обнимает Хэнка. - Счастливого Рождества, Хэнк. Я так рада, что ты приехал.

- Где бы мы с Дублином были, если бы не встречали Рождество с двумя самыми красивыми женщинами Ванкувера? И с этим чурбаном, - добавляет он, тыча пальцем в мою сторону. - Спасибо, что пригласила меня.

Моя младшая сестра заходит в гостиную, облокачивается на кухонный дверной косяк, и улыбается фирменной улыбкой Кимов, которой наградил нас отец.

- Мама надеялась, что ты удивишь нас своей девушкой, - Наён закинула в рот шоколадный шарик с арахисовым маслом. - Цитирую: «Разве это не лучший подарок на Рождество?»

Мой взгляд скользит влево и оказывается на маме, я мотаю головой и удивленно поднимаю брови. На ее лице появляется смущенно-виноватая улыбка с капелькой надежды, но она все равно поглаживает меня по плечу.

- О, не смотри на меня так, Тэхён. Я знаю этот взгляд. Я придумала этот взгляд! Ты что-то скрываешь.

- Я ничего не скрываю, - я обхожу ее и обнимаю Наён, заключая ее в своеобразную ловушку, из которой она безуспешно пытается вырваться. - У меня нет девушки.

Наён ударяет меня в живот, из-за чего я ойкаю, и я отпускаю ее. Она перекидывает свою косу через плечо.

- Я так и сказала. Никто никогда не захочет с тобой встречаться.

Я фыркнул от смеха.

- Деточка. Я - лакомый кусочек. Каждая хочет от меня что-то получить.

Она закатывает глаза, обнимая Хэнка.

- Да, и это алименты, - она громко смеется мне в лицо, а затем визжит, когда я бросаюсь на нее, и падает на пол, чтобы спрятаться за Дублином.

- Ну, раз уж твоя сестра заговорила об этом... - мама сдвигает очки на нос, сохраняя надежду в голосе, пока она раскачивается назад-вперед на носках. - Кто та девушка, с которой тебя сфотографировали?

- Какая девушка? - я направляюсь на кухню, где нахожу тарелку с разными рождественскими лакомствами. Я кладу в рот шоколадный шарик с арахисовым маслом и быстро съедаю сахарное печенье со снеговиком. - Их много, - бормочу я, откусывая и проглатывая кусочек. - Ты знаешь, как я отношусь к этому.

- Тэхён, ради всего святого. Сначала жуй, потом говори! Ты прекрасно знаешь, о ком я.

Я пожимаю плечами, хотя точно знаю, о ком она говорит. Она ставит руки на бедра и поджимает губы.

- Хватит вешать мне лапшу на уши. Прошло уже две недели с того момента, как вас сфотографировали. Медленный танец в баре в прошлые выходные и на вашем благотворительном вечере два дня назад, - она приподняла бровь. - Это настолько в твоем стиле - ждать, пока мы с сестрой уйдем, чтобы устроить себе свидание.

Ну, все было не так. Я увидел Дженни после того, как они ушли.

Она тычет в меня обеими руками.

- И, ты посвятил ей гол!

- А-а-а-а, ей.

- Да, ей. А потом в интервью после матча сказал, что это Дженни.

- Точно, - я тыкнул ее в нос. - Это Дженни.

Ее челюсть подрагивает, глаза вспыхивают чем-то опасным и пугающим, прежде чем она протягивает руку вперед и дает мне щелбан прямо между глаз.

- Ауч! За что?

- Я знаю, что это была Дженни, потому что именно это ты сказал в своем интервью, умник! Я хочу знать, кто такая Дженни, - ей удается замолчать достаточно надолго, чтобы сделать глубокий вдох, и когда она продолжает, то говорит это спокойным голосом. - Ты никогда не делал этого раньше, не посвящал гол девушке.

- Неправда, - я указываю на двух единственных девушек в моей жизни, хоть и подумываю о том, чтобы добавить к ним еще одну. Почему подумываю? Потому что женщины чертовски сложны, и вот эти две доказывают отлично это доказывают. - Я посвятил вам двоим много голов.

Мама бросает в меня полотенце для рук, когда я тянусь за очередным печеньем.

- В последнее время ты действуешь мне на нервы, Ким Тэхён.

- Я всегда это делал, мам.

Я внимательно смотрю на нее и замечаю, что она успокоилась. На ее лице застыло разочарование, она грустно опустила уголки рта, и потушила искру в глазах. Мне не нравится, что я каким-то образом разрушил то мимолетное счастье, которое она сегодня испытала.

Я подначиваю ее плечом.

- Ты же не думала, что я приду сюда с девушкой?

Ее щеки вспыхивают, и она отмахивается от меня.

- Конечно, нет, - ее взгляд переходит на стол в столовой, затем обратно на меня. Я иду за ней, вижу тарелку на пятого человека, когда нужно только четыре.

- Ох, мам, серьезно.

Она вбегает в столовую и быстро собирает посуду, столовые приборы громыхают о тарелки.

- Тут ничего нет. Ничего. Я не знаю, о чем думала. Я подумала, может... - она снова расстраивается. - Ничего. Пятое место было вообще-то для собаки.

Наён подходит ко мне сзади и треплет за ухо.

- Может, ты уже найдешь себе девушку? Хватит разбивать мамино сердце. Я уверена, что найдется кто-то, кто обратит внимание на все твои огромные недостатки трахальщика.

- О, Наён, - мама прижимает руку ко лбу. - Может, ты перестанешь называть своего брата трахальщиком?

- Он предпочитает, когда его называют дамским угодником, - подхватывает Хэнк.

- Именно так, - отвечаю я. - Хоть кто-то понимает!

- Дамский угодник - это просто более аккуратное название трахальщика.

Наён хмыкает и выводит Хэнка из кухни, оставляя нас с мамой наедине.

- Знаешь, Тэхён, я никогда ничего не говорила о твоем выборе... о... - она разводит руками, то приближая, то отдаляя их от лица, словно пытается придумать как помягче сказать, что ее сын спит со всеми подряд. - делать то, что ты делаешь с таким количеством разных женщин, - наконец, формулирует она. - Но меня ужменяасно расстраивает, что ты упускаешь что-то невероятное, что-то особенное, - она приподнимает одно плечо, улыбаясь так, словно смущается, грустит и ностальгирует одновременно. - Что-то вроде того, что было у нас с твоим отцом.

Осторожно взяв ее за руку, пока она не продолжила, я притягиваю ее к себе, обхватываю ее руками и крепко прижимаю к себе.

- Как ты сегодня, мам?

- Я в порядке, - дрожащий вдох, за которым следует хриплый выдох намекают на то, что она врет. - Я скучаю по твоему отцу, Тэхён. Мне так его не хватает.

Мои веки опускаются, словно это облегчит боль. Не облегчит. Боль моей мамы - моя собственная боль.

- Я знаю, мам, - я прижимаюсь губами к ее волосам, сжимая ее немного крепче. - Я тоже скучаю по нему. Ты достала корзины в этом году, - добавляю я шепотом, глядя на большие синие рождественские корзины, стоящие у лестницы.

- Я не смогла их открыть, - признается она. - Просто сидела и смотрела на них. Но... это же прогресс, верно? Даже если он маленький?

- Это прогресс, мам.

Когда мы молча стоим на кухне, прижимаемся друг к другу, играют рождественские песни, я даю ей единственное обещание, которое могу сдержать.

- Если я найду что-то похожее на то, что было у вас с папой, последнее, что я сделаю - позволю этому уйти от меня.