Глава 21.

«Последний круг»

Тишина длилась ещё две недели. Две недели напряжённого ожидания, когда каждый скрип за дверью, каждый звонок с незнакомого номера заставлял вздрагивать. Но теперь их страх был другим — не парализующим, а мобилизующим. Они превратили лофт в настоящую крепость, а свой быт — в подобие военного лагеря. Глеб, постепенно восстанавливая подвижность руки, довёл систему безопасности до совершенства. Элина, несмотря на его протесты, отказалась запираться дома и под охраной Лизы и её друзей съездила в свою мастерскую, чтобы забрать все работы и краски. Жизнь продолжалась, но под колпаком.

Даниил Лужков исчез. Его не могли найти ни по старым адресам, ни по знакомым. Он будто растворился в серых спальных районах Москвы. Майор Кириченко, приходивший с очередным безрезультатным отчётом, выглядел уставшим и раздражённым.

— Он как призрак, — признался он, снимая китель в прихожей. — Деньги, телефон, карты — всё бросил. Пользуется наличными, ночью не светится. Ждёт. Или готовит что-то.

Глеб молча кивнул. Он это чувствовал. Не через мистическую связь, а через призму логики и опыта. Голодный зверь, загнанный в угол, всегда опаснее всего перед последним прыжком.

А у Даниила кончались ресурсы. Деньги, данные на «большой куш» перед посадкой, таяли. Времени на слежку и планирование не было. Нужно было действовать. Жажда мести и желание снова почувствовать власть слились в одно сплошное, ядовитое горение где-то под рёбрами. Ему нужно были деньги. Много, и прямо сейчас.

Он выбрал пункт выдачи онлайн-заказов в небольшом продовольственном магазине на окраине. Место было уличное, с одной камерой, которую он заранее разбил камнем. Поздний вечер, мало покупателей. В кармане ветровки лежал старый, но грозный «ТТ», купленный за последние пять тысяч у какого-то обдолбанного типа в подворотне.

Он вошел, низко надвинув кепку. Девушка за стойкой что-то бодро печатала, рядом стоял охранник лет пятидесяти, сонно клевавший носом. Идеально.

— Всем стоять! Это ограбление! — его голос прозвучал хрипло и неестественно громко. Он выхватил пистолет, направив его на кассиршу. — Быстро всю выручку в пакет! И без глупостей!

Девушка вскрикнула, задрожала, но руки её повиновались — она стала судорожно выгребать купюры из ящика. Охранник очнулся, поднял руки, его лицо вытянулось от страха.

— Да быстрее, сука! — зашипел Даниил, постукивая стволом по стойке. Адреналин ударил в голову, мир сузился до пачки денег и двух испуганных лиц. Сейчас он получит своё, смоется, а потом... Потом он купит всё, что нужно, и найдёт её. Найдёт их обоих.

Он не заметил, как пожилой мужчина у витрины с сигаретами, делая вид, что трясущимися руками ищет зажигалку, ткнул пальцем в экран своего телефона. Не услышал тихого щелчка экстренного вызова.

Он схватил набитый купюрами пакет, рванулся к выходу. Ещё секунда — и он сольётся с вечерней толпой.

И тут на парковке, визжа шинами, развернулись две машины без опознавательных знаков. Из них, не дожидаясь полной остановки, высыпали люди в штатском, но с бронежилетами и наперевес с автоматами.

— Полиция! Бросай оружие! На землю! — прозвучала чёткая, не терпящая возражений команда.

Даниил замер на пороге, как дикий зверь в свете фар. Его мозг отказался воспринимать реальность. Всё было так идеально... Мысль о том, что его подвела собственная торопливость, даже не пришла ему в голову. Вспышка была одна: предательство. Весь мир ополчился против него.

Вместо того чтобы сдаться, с ним случилось то, что всегда случалось в критические моменты его жизни — слепая, разрушительная ярость. С диким рёвом он развернулся и всадил две пули в ближайшую витрину магазина. Стекло посыпалось с оглушительным грохотом.

Ответный залп был точечным и сокрушительным. Пуля ударила ему в правое плечо, вышибив пистолет. Вторая — в ногу. Он свалился на асфальт, захлёбываясь собственным криком боли и бессилия. Его моментально скрутили, придавили коленом к земле. Пакет с деньгами порвался, и окровавленные купюры разлетелись по ветру.

Он видел перед собой только асфальт, чьи-то грубые ботинки и слышал отдалённый, нарастающий вой сирены. Его последняя авантюра закончилась, даже не успев начаться. Не геройским противостоянием, а жалким, позорным провалом. Его поймали как самого заурядного гопника. И это было больнее любой пули.

* * *

Прошло шесть месяцев.

Осеннее солнце, уже не такое жаркое, заливало светом большую, светлую мастерскую. Теперь это было их общее пространство. Одна половина была заставлена мольбертами, стеллажами с красками и холстами, на которых рождались новые, светлые работы, полные воздуха и жизни. На другой царил стерильный порядок: реставрационный стол, микроскоп, аккуратные стеллажи с инструментами и контейнерами. Два разных мира, существующих в гармонии, разделённые лишь воображаемой линией.

Глеб, уже полностью восстановивший руку, с привычной точностью наносил на небольшую икону слой защитного лака. Рядом, на мольберте, Элина заканчивала портрет. На нём был изображён он — не полуобнажённый и уязвимый, как тогда, а сосредоточенный и сильный, с твёрдым взглядом и едва уловимой улыбкой в уголках губ. И его рука — та самая, — лежала на столе, и шрамы на ней выглядели не ранами, а частью истории, знаком стойкости.

Приговор Даниилу Лужкову был суровым — долгие годы в колонии строгого режима. Угроза миновала. Сначала они ждали облегчения, но оно пришло не сразу. Потребовались недели, чтобы тело и психика поверили, что можно расслабиться. Чтобы перестать вздрагивать от звонка и прислушиваться к шагам на лестнице.

Они больше не были связаны мистической связью. Трещина в камне окончательно затянулась, оставив после себя лишь лёгкий, едва уловимый резонанс — не слов и не чувств, а самого присутствия друг друга. Как тихий фоновый шум вселенной, который ощущается только в полной тишине. Они научились слушать друг друга без всяких камней.

Дверь в мастерскую открылась, и на пороге появилась Лиза с огромным бумажным пакетом в руках.

— А вот и я с вкусняхами ! Пахучими сырами, от которых мой брат будет морщиться, и вином, от которого он будет читать лекцию ! — объявила она, проходя внутрь.

Глеб лишь фыркнул, но в глазах у него светилась тёплая усмешка. Элина, смеясь, пошла накрывать на стол.

Вечером они ужинали втроём. Говорили о работе, о планах на выставку Элины, о новой сложной реставрации Глеба. О будущем. Оно больше не казалось туманным и пугающим. Оно было конкретным, осязаемым и общим.

Позже, проводив Лизу, они остались вдвоём. Вышли на небольшой балкон, выходивший в тихий дворик. Воздух был прохладным, пахло дымом и первыми опавшими листьями.

— Знаешь, о чём я думаю? — тихо сказала Элина, прислоняясь к его плечу.

— О том, что моя сестра абсолютно не разбирается в сырах? — предположил Глеб.

— Нет. Я думаю о том, что та боль... чужая боль... она свела нас вместе. Но это не она нас удержала. Мы удержались сами.

Глеб обнял её за плечи, притянул к себе. Его рука, сильная и уже не знающая боли, легла на её талию.

— Мы не удержались, — поправил он. — Мы построили что-то новое. Поверх той боли.

Они стояли молча, глядя на тёмное небо Москвы, в котором тонули звёзды. Где-то там, в другом конце города, в камере-одиночке, заканчивал свой день человек, который когда-то хотел их разрушить. Но он больше не имел к ним никакого отношения. Он стал частью прошлого.

А они были настоящим. Они были целыми. Не идеальными, не без страха, но сильными. Два одиночества, нашедшие друг друга самым странным и болезненным путём, чтобы в итоге научиться быть одним целым — не через магию, а через доверие, через общую боль, через принятие.

— Как же я люблю тебя...

Глеб повернулся к ней и поцеловал. Это был не страстный поцелуй отчаяния, а медленный, глубокий, полный тихой радости и абсолютной уверенности. Поцелуй человека, который нашёл свой дом.

Их история началась с чужой боли. Но закончилась их общим, тихим счастьем. Самым прочным из всех возможных.

•Конец•