Письма в камине.

31 октября 2003 года, где-то в окрестностях замка Людвига II Баварского Осень в окрестностях замка Нойшванштайн выдалась на удивление теплой. Легким ветерком она расцвечивала листву деревьев, легким инеем раннего утра покрывая траву лугов и газонов. Окутанные охрой, терракотой, багрянцем, золотом и прощальной зеленью поселения готовились к долгому зимнему нашествию туристов на знаменитый Гармиш и его окрестности. Обрезая последние розы и хризантемы, люди радовались необычайно прелестной пестроте осени, где терпкость увядания листьев не соседствует с холодом дождей, а дарит напоенные лучами мягкого солнца дни и расцвеченные родинками звезд ночи. Кутаясь в солнечную осень, Эвальд Кригер шел малоизвестной тропой от Кригер-хауза к горному шале, где прожил, наверное, самые теплые и счастливые в своей жизни пятнадцать месяцев. В скромном доме три с небольшим года назад родился Чарли, в нем звучал дружеский смех и недовольный детский плач. Этот дом стал свидетелем его попыток заново собрать едва склеенную душу после смерти Панси. Сюда он приходил, когда остро нуждался в одиночестве, тишине и времени на раздумья. Впервые за несколько лет ему не нужно было куда-то бежать, вести с кем-то борьбу или оплакивать дорогих сердцу людей. Он наслаждался пением птиц, размеренностью деревенской осени и первым в жизни отпуском. Пусть недельным, но отпуском, дающим возможность вздохнуть и подумать обо всем. Ровно двадцать два года назад, положив начало череде его личных потерь, его личной войне, его мама и папа оставили этот мир, как он теперь точно знал, из-за фальшивого пророчества полусумасшедшей Трелони. Сейчас, в настоящем времени, он так и не понял, зачем понадобилось делить душу Риддла, сохранять пророчество шарлатанки, развязывая, по сути, страшнейшую, невиданную доселе войну. И за что? За сферы влияния? Тьма Риддла и Свет Дамблдора. Настолько ли светел Свет, если для того, чтобы пророчество стало явью, нужно было искалечить столько жизней, убить стольких людей, сделать сиротами такое количество детей? Его родителям, Сириусу, Ремусу, Тонкс, Андромеде и многим, многим другим вряд ли пришлась бы по душе цена, которую они заплатили. Знай они, что всего этого могло и не быть, не подкинь один старый мудак-долькоед молодому амбициозному идиоту-змееусту книжицу о крестражах. Рудольфус, Бэлла, Рабастан, Долохов, Яксли и компания, скорее всего, сидели бы в своих поместьях, заботясь о семье и роде, чести и прочих весьма важных для чистокровных вещах. Пойми они вовремя, что их потомкам по окончании этой бессмысленной войны уготована отнюдь не роль победителей, и даже не участь тихо проигравших, а доля обворованных, оболганных, оплеванных и забытых «пожирательских отродий». Впервые, наверное, за всю жизнь у него была возможность подумать и понять, какой стала его жизнь после всего, что с ним произошло: гибели родителей, любви которых он так и не познал, жизни у Дурслей, полной болезненных тычков и еще более злых издевательств. Обретения и гибели непоколебимого авантюриста Сириуса, подсчета потерь войны, предательства тех, кого имел глупость считать друзьями и семьей… Травли прессой, фирменного ядовитого расставания со Снейпом, которого любил так, что становилось больно и страшно. Проходя мимо вековых деревьев, шурша сухими листьями под ногами, Эвальд точно знал: нет ничего, что не способен пережить человек. Еще каких-то пять лет назад ему казалось, что он сдохнет без Снейпа, не переживет предательства друзей, что без Лондона вряд ли выживет. Оказалось, паровозик все смог**. Теперь сердце, когда-то любившее, ровно бьется без каких-либо признаков тахикардии. Душа выжжена напалмом, для верности закрепленным Адским пламенем. В глазах уже давно не плещется озорной огонек, их нежную изумрудную зелень сменила тугая болотная тина, покрытая толстым слоем льда — в ней не утонешь, потому что вглубь уже не пробраться. Эвальд, он же низвергнутый с пьедестала герой Магической Британии Гарри Поттер, окончательно попрощавшийся с Туманным Альбионом почти пять лет назад, нес в небольшом рюкзаке ворох писем, собранных с шестидесяти семи «кривых», как их именовал Учитель, адресов, не имеющих ничего общего ни с местом его работы, ни с жилищем. А также пять запросов из британского министерства магии, поданных на имя начальника боевой группы ЕСМБ, забранных из его кельнского кабинета. Все они были приветом из прошлого, к которому он не хотел возвращаться. И большую часть этой расчудесной корреспонденции он планировал сжечь в камине, не удостоив вниманием. Шале встретило камином, заботливо разожженным старичком Кричером, который весной двухтысячного года по щелчку пальцев прибыл прямо в его кабинет. Гарри, тогда уже плотно сросшийся с Эвальдом, весьма удивился, но ворчуна принял, определив его жить в шале. Несмотря на зловредность и мстительность, эльф решил остаться верным наследнику непутевого хозяина Сириуса и в далеком девяносто восьмом году закрыл от проникновения дом на Гриммо. Они с этой весьма говорливой дурнохарактерной тенью научились вполне мирно сосуществовать — то ли сказывалось то, что Гарри бывал здесь нечасто, оставляя маску Эвальда за порогом, то ли Кричер стал с годами терпимее, что вряд ли. — Принесли мусор от предателей? — с порога проскрипел домовик. — И тебе не хворать, Кричер, — ответил хозяин и, идя на уловку, спросил: — Расскажи лучше, что здесь творится? Гарри прекрасно знал, что рассказ отвлечет эльфа от брюзжания и занудства, переключит его внимание на насущные проблемы. — Хоть чем-то, кроме предателей, воров, убийц и отбросов интересуется хозяин, даром что полукровка, — тихо под нос проговорил Кричер и начал отчет: — Обновлена к зиме черепица, щитовые чары перенастроены на мастера Кригера, мастера Поттера и малыша Чарли. В погребе изловлено три мыши и поставлены мышеловки. — Спасибо, Кричер. Чаю и твоих фирменных плюшек, — попросил Гарри. Усевшись в глубокое кресло у камина, он положил принесенную корреспонденцию на журнальный столик, где уже стоял чайничек с Эрл Греем и сахарные плюшки. Первая плюшка традиционно съедалась медленно и со вкусом, позволяя сладости и нежности фирменной Кричеровой сдобы снова и снова захватывать в плен сладкоежку-хозяина. В этот момент на землю мог упасть Тунгусский метеорит, по гостиной — проскакать стадо фестралов, управляемых дементорами — Гарри, зажмурившийся от удовольствия, не заметил бы абсолютно ничего. Мир сужался до этой самой сахарной плюшки и дымящейся глиняной кружки с горячим чаем. Но последние крупинки сахара по-плебейски облизаны с длинных тонких пальцев, а большая стопа писем, умостившаяся рядом с привлекательными свежими плюшками, намекала, что сама она, без содействия адресата, в камин не попадет. Гарри тяжело вздохнул и приступил к нелюбимой работе — разбору лживых извинений, лицемерных просьб и прочей дряни родом с Туманного Альбиона, который Учитель никогда не называл иначе, как гнилым островом. Одно за другим письма исчезали в пасти камина, милосердно принимающего пергаменты в смертельные объятия пламени. Какие-то из них он сжигал, не читая, расценивая трату времени на очередное вранье нецелесообразной, какие-то читал по диагонали и сжигал. Три конверта с частной корреспонденцией остались нераспечатанными, словно ящик Пандоры. И когда на столике кроме них остались только официальные запросы, он открыл первое письмо, пять месяцев пролежавшее на станции почтовой службы министерства магии Нидерландов, отправитель которого сейчас получал мастерство по артефакторике в Сорбонне: «Кому: Гарри Джеймсу Поттеру (до востребования). Кеплерлаан, 1; Нордвийк-ан-Зее*, Нидерланды. От кого: Гермиона Джин Грейнджер. Университетский городок Сорбонны, Франция. Дата: 01.05.2003 года.Дорогой Гарри!Я не уверена, что имею право называть тебя так, но все же начну с этого обращения. Несколько лет назад я совершила страшную ошибку, исковеркавшую меня и мою жизнь: влюбилась в самого гнилого человека из всех известных — Рональда Биллиуса Уизли. Мне казалось, что эта любовь взаимна и вечна, чувства застили мне глаза. Заглядываясь на любимого, я повторяла его слова, даже не думая, что его суждения — отнюдь не истина в последней инстанции, даже правдой их назвать сложно. Я не слушала и не слышала тех, кто говорил мне об алчности и гнусности Рона, считая их недалекими завистниками. Его маменька подпитывала мое честолюбие, взращивая гидру тщеславия, поощряя к тому, чтобы я уверилась — в этой жизни есть две точки зрения: моя и неправильная. Я ни в коем случае не виню только Рона и Молли, потому что в первую очередь я показала свою мягкотелость, как потом окажется, непростительную, позволив пестовать в себе то, что долгие годы загоняла в темный угол сознания, не позволяя вылезать оттуда. Возможно, я так и варилась бы во всем этом, не осознавая, что цели, которые я когда-то ставила перед собой, отброшены в дальний угол и завалены хламом в угоду призрачным карьерным свершениям и почестям героини. Но когда-то любую спесь сбивают. Порой, достаточно жестко. Мою пришпорил, заставив задуматься над тем, чего я, собственно, стою без Ордена Мерлина и прочих бонусов, которыми я прикрывалась в своих карьерных устремлениях, немец, выпускник Дурмстранга, Эвальд Кригер. Его у вас в Европе называют „человеком без лица“ — лучшим боевиком Старого света. На одной из конференций мне посчастливилось участвовать в поединке против него. Этот поединок закончился не в мою пользу, однако мистер Кригер был подчеркнуто галантен, подарив мне невероятной красоты орхидеи. Только приехав домой, я поняла, что унизительная дуэль и цветы после нее были изощренной издевкой над выскочкой, в которую я превратилась. Я огляделась вокруг и поняла, что мой супруг — гуляющий налево лодырь, моя свекровь — дрянная склочная баба, моя золовка — ленивая тупая овца. Прости, Гарри, но по-другому назвать эту часть семейки Уизли я не могу. Не знаю, как случилось пять лет назад, что за всеми своими эмоциями и чувствами я предала тебя, промолчав, когда тебя оскорбляли и тыкали пальцами, как лабораторную крысу иголкой. Я предала все, что можно было предать, замкнувшись на своем величии и Роновой псевдореальности. В этой псевдореальности оказалось, что едва ли не все крестражи обнаружил и уничтожил он, что не Рон бросил нас в лесу и ушел к мамочке, заявив, что устал, а мы бросили его в лесу на произвол судьбы. В своем мире, не иначе как шизофреническом, этот недочеловек был единственным и неповторимым, а посему ему все должно было доставаться на блюдечке с голубой каемочкой. Но ничего не доставалось, и место главы аврората распрекрасному Ронни не дали. Зато кучи девиц вертелись вокруг него, притом весьма небезуспешно, пока я работала над тем, чтобы мы нормально одевались и сытно ели. Магическая дуэль мая две тысячи первого года будто отрезвила меня, дала возможность взглянуть вокруг и ужаснуться. Кем я стала? Типичной склочной кичливой Уизли. Кто рядом? Прихлебатели и льстивые лгуны. Куда делись добрые друзья, которые меня окружали: Невилл, Луна, Дин и Симус? Сбежали, чтобы не испачкаться о то, во что я превратилась. Почему я не увидела всего раньше, вместе с Артуром, который теперь не живет в Норе, предпочтя неудобную кушетку своего министерского кабинета. Вместе с Биллом, Чарли, Перси и Джорджем, отрекшимися от матери как от источника рода и от рода своего предательского вообще. Я тогда зауважала Малфоя. Он был прав: Уизли не бедные — они нищие. Нищие духом, нищие сердцем. Ирония судьбы: представительница аристократов-Прюэттов оказалась самой нищей духом из Уизли. К концу две тысячи первого года я, собравшись с силами, уломала Визенгамот на положительное решение моего прошения о разводе и стала опять Гермионой Грейнджер — той, которую чуть было не утопила в море собственного тщеславия и стяжательства. Поняв, что кроме выжженного поля вокруг меня ничего нет, я решила получить степень мастера-артефактора, которую надеюсь подтвердить в этом году. Сегодня, в преддверии праздника, которого лучше бы не было, как и войны, этим праздником закончившейся, я очень надеюсь, что это письмо будет тобою хотя бы прочтено, а не сожжено. Хотя автор письма заслужил, чтобы его опус не был удостоен внимания того, кого он бессовестно предал. Мне невероятно стыдно признавать, что ты был прав во всем. Больно оттого, что я тебя предала, гадко оттого, что амнистированных и реабилитированных тобой Ноттов, Малфоев, Забини, Гринграссов, Креббов никто не услышал в их стремлении защитить тебя. Мне противно, что Пожиратели оказались благороднее победителей. Знаешь, я порой думаю: а может, все это было зря? Все эти крестражи, василиск, гибель Сириуса, смерть добрых, дорогих и действительно светлых волшебников. Ведь вместо Света мы получили застойное гнилое болото, на поверхность которого маслянистой пленкой выплыло то, что должно нещадно подавляться и искореняться. Милый Гарри, я понимаю, что виновата перед тобой как никто другой, потому что предала именно тогда, когда, казалось, уже причин для предательства нет. Я знаю, что вряд ли когда-либо, даже в отдаленном будущем могу рассчитывать на восстановление прежней непоколебимой дружбы. Но смею надеяться, что ты остался таким же светлым и добрым, как Гарри, который был рядом со мной семь долгих лет в Хогвартсе. Что когда-нибудь простишь меня. С надеждой на ответ,Гермиона».Читая сбивчивые, пропитанные отчаяньем и размытые слезами строки, Гарри несколько раз одергивал себя, чтобы не аппарировать прямо посреди университетского городка Сорбонны и успокоить Гермиону тем, что верит в ее раскаяние. Но понимая, что единожды эта умная, лучистая, светлая девочка его уже предала, не хотел испытывать судьбу. Поэтому написал короткую записку, состоящую всего из нескольких слов: «Когда-нибудь. Очень нескоро». Но так и не отправил, смяв и бросив в камин. Он, нынешний, не готов был простить. Второе письмо было от Рона. Ничего нового ни о себе, ни бывшем друге Гарри не узнал. Ронни каким был, таким и остался. «Кому: Гарри Поттеру, Ужупис, Вильнюс, Литва. От кого: Рональд Уизли, Нора, Англия.Дата: 01.08.2003 г.Гарри, дружище!Я был не прав. Но ты виноват. Зачем тебе эти мужики, ведь Джинни лучше! Ты обязан вернуться в Британию, потому что мы: я, Джинни и мама получим откат, если ты нас не простишь за предательство. Но мы тебя не предавали. Твой друг,Рон».Гарри криво усмехнулся. Прав был Учитель, когда про таких как Рон говорил цитатой русского поэта: «Врагов имеет в мире всяк, но от друзей спаси нас, Боже!» Он еще раз проверил на проклятия, зелья и чары обгрызенный клочок пергамента, на котором неровными буквами Уизли-младший накарябал свое письмо. И без сомнений бросил его в камин, с досадой замечая, что после такого послания хочется если не отмыться, то как минимум помыть руки. Что он не без удовольствия сделал, решив, что подогретая плюшка и горячий чай, снова появившиеся на столе благодаря заботливому Кричеру, станут лучшим вознаграждением за такой труд, как прочтение письма от Ронни. Прикончив золотистую сахарную красавицу-плюшку, Гарри приступил к последнему личному письму — посланию от Андромеды Тонкс. Меда была единственной, кому Гарри оперативно отвечал и писал всегда только от того имени, которым его нарекли родители. Все-таки миссис Тонкс была бабушкой его крестника, с которым они встречались один раз в год в Штатах, куда Андромеда перебралась еще пять лет назад, захватив с собой маленькую колбочку праха дочери, зятя и мужа. Она мотивировала свое решение расстаться с родной страной тем, что в Британии слишком много печали для ее израненного сердца. Гарри поначалу не понимал ее решения. Кто же знал, что через каких-то несколько месяцев на этом гнилом острове ему будут настолько не рады, что он сделает все, чтобы последовать примеру тещи Ремуса и покинуть родные места. Андромеда, как всегда, писала об успехах Тедди, о том, что он растет невероятно добрым шалопаем, и ему не передалась неуклюжесть матери. Письма этой хлебнувшей горя женщины всегда были исполнены светом и добротой. Возможно, именно они не дали Гарри сгинуть по приезде в Париж, когда денег ни на что не хватало. Подарили хрупкую надежду на то, что любые коленца судьба выкидывает только к лучшему. Читая письмо Андромеды, он улыбался мальчишеской белозубой улыбкой, которая так редко озаряла его лицо. Отмечал про себя, что Теду уже пять с половиной, и скоро ему можно будет подарить детскую метлу и набор квиддичных мячей, чтобы было куда девать неуемную энергию. Андромеда Тонкс была единственным адресатом, получавшим письма от Гарри Джеймса Поттера вне зависимости от ситуации и жизненных обстоятельств. Вот и сейчас по каминной сети, защищенный всеми возможными чарами от повреждений и несанкционированного прочтения, полетел длинный пергамент ответа на письмо. Просмотрев официальные запросы из различных отделов британского министерства магии на тему поисков Гарри Джеймса Поттера, герр Кригер решил, что стандартная отписка для такого случая вполне подойдет. Призвав пять прытко пишущих перьев и столько же пергаментов стандартного справочного размера, он начал диктовать: «Уважаемые коллеги!На Ваш запрос сообщаю, что в компетенцию отдела розыска боевой группы Европейского Совета Магической Безопасности входит поиск беглых преступников, а также лиц, подозреваемых в совершении тяжких преступлений. В связи с чем выполнение розыска частного лица, не причастного к подобным деяниям и не совершавшего тяжких преступлений, наказание за которые предусмотрено Европейским Уголовным Уложением, не представляется возможным. С уважением и надеждой на дальнейшее плодотворное сотрудничество, Глава боевой группы ЕСМБ,Эвальд Магнус Фергессен-Кригер».— Поисковые зелья вам в помощь, господа, — проворчал Гарри, складывая в рюкзак подготовленные к отправке отписки. — Ищите и обрящете! *** Уже завтра министерство магии Великобритании потеряет еще одну надежду на оперативный поиск Гарри Поттера, а профессор зельеварения Северус Снейп разочаруется в темномагическом поисковом ритуале «Нить Ариадны». ________________________________________________________________ * Жутенькая сказочка про паровозик, который смог, звучала в фильме «Майор Пэйн». ** По данному адресу находится вполне себе серьезный Европейский центр космической науки и технологий — одно из подразделений Европейского космического агентства. *** Это из Библии.