29

Замок Ненависти, Халльфэйр, Королевство Первой Тэрры

Эсфирь медленно моргает. Непривычный для Первой Тэрры холод настораживает сознание. Она осторожно оглядывается по сторонам, замирая на месте. С губ срывается восхищённый выдох.

Это был дом. Она стояла посреди сада Ледяных Фигур, дома. Фигуры мерцали отблесками северного сияния и малварского снега. Вороны, животные, демоны - фигуры неосознанной нечисти, что прятались в лесах – все находились здесь, формируя блестящий лабиринт. То, место, которое особенно дорого для неё.

Эсфирь ещё раз моргает. Она понимает, это не более, чем сон, но в нём хотелось остаться навсегда. Может, потому что ведьма, наконец, чувствовала покой. А может, потому что отдалённые звуки колыбельной успокаивали сознание.

Она резко оборачивается, и в душе что-то щёлкает. Яркий, счастливый смех окутывает местность, и только спустя несколько долгих секунд, она понимает, что этот смех принадлежит ей. Ведьма срывается на бег, искренне желая, чтобы её тайное место тоже оказалось здесь. Укромная лавочка в своеобразном куполе, закрываемая с двух сторон ледяными деревьями, а сверху – одним из многочисленных балконов замка.

И вдруг всё становится таким, как раньше: холод приятно морозит лёгкие, соболиная накидка приятно щекочет кожу на щеках, утеплённое чёрное платье струится по белому снегу, заставляя его приятно поскрипывать. Сознание, впервые за последние месяцы, ясное и сверкающее, как лёд.

Эсфирь проводит ладонью по лавочке, смахивая тонкое снежное кружево. На глазах застывают льдинки, а губы сами собой растягиваются в счастливую улыбку. Она дома. Дома.

Здесь нет душащей Первой Тэрры, нет предательства, здесь нет его... Грубого, самодовольного, кровожадного короля, который готов выжать из неё любую выгоду, подставить под удар. Здесь нет того, от кого сердце срывалось в галоп мастистой лошади.

Справа слышится шевеление. Эсфирь замирает, прислушиваясь, как сердце дрожит. Чаще всего здесь её находила мать, а в последствии – Паскаль. За века существования облик родителей практически растворился в разуме ведьмы. Она смутно помнила чувства к ним, самым ярким стало – боль от потери. Но ведьма помнила, что её называли «Льдинкой», как готовили стать принцессой, как родители дарили искренние улыбки, помнила последнюю встречу с отцом. А потом – единственными родными людьми во всех мирах стал Всадник Войны и старшие братья. И, по иронии судьбы, именно от последних она была вынуждена бегать, как от огня.

Уголки губ Эсфирь едва подрагивают. Если это сон, она бы хотела обнять родителей и... извиниться. За себя, за свою жизнь, за гордость.

— Я долго искал тебя, — приглушённый голос раздаётся совсем близко.

Эсфирь резко поворачивает голову, чуть ли не сталкиваясь своим носом с носом несносного Кровавого Короля.

«Нет-нет-нет...»

— Это мой сон! А тебя я ненавижу всем сердцем, так что выметайся из него! — Эсфирь надменно отворачивается.

Только поздно. Сердце уже сорвалось к его сердцу.

«Да демон дери! Даже здесь!»

Он буквально преследовал её по пятам и чем быстрее она убегала, тем с большим успехом он настигал.

«Может, нужно прекратить бежать?»

Она слышит самодовольное фырканье. Не доверяя самой себе, Эсфирь снова поворачивается к королю. Он улыбается. Ей. Улыбкой пятнадцатилетнего парнишки, который смог сорвать поцелуй с заветных губ. Ямочки украсили щёки, глаза пылали синевой, а в волосах поселились снежинки, что превратили острые шпили сосулек в мягкие, слегка влажные, паутинки.

Зрачки ведьмы расширяются. Он выглядел таким, каким она увидела его впервые – из-под высокой стойки ворота камзола выглядывали чёрные извилистые руны. Кисти рук украшали невероятные узоры, а на некоторых пальцах завитушки создавали имитацию множества колец.

От него веяло непривычным теплом, а в глазах отсутствовал даже намёк на ненависть, только восхищение. Ей. Малварской ведьмой. Его Верховной Советницей.

Эсфирь с ужасом понимает, что в такого, каким он представал сейчас, могла влюбиться не только душа. Она. Целиком и полностью.

— Я больше не хочу догонять тебя, — обескураживающее признание слетает с губ.

Он внимательно исследует взглядом лицо ведьмы, будто тоже видит впервые.

— А ты бежал?

— Я летел очертя голову.

Невинное предложение выбивает последние остатки разума и ненависти из рыжеволосой головы. В реальности они наверняка продолжат войну, терзая души друг друга. Но почему нельзя дать волю самым потайным желаниям во сне и просто попытаться... ослепиться им? Полностью и бесповоротно полюбить его. Всего лишь один раз.

— С трудом верится, — хмыкает Эсфирь.

Отдалённые звуки колыбельной в её голове усиливаются, будто кто-то напевал мелодию в реальности.

— Можно я сделаю одну вещь?

От робкого вопроса перехватывает дыхание.

— К-какую?

Она не успевает толком осознать, насколько несвойственная ей интонация проскочила в голосе, как сильные мужские руки притягивают к себе. Сердце остервенело бьётся, а приятное тепло разливается по телу. Видар невесомо касается губами макушки Эсфирь.

— Надо же, — слишком жаркое, неестественное для Пятой Тэрры дыхание, обжигает кудряшки. — Сон дал мне тебя обнять.

— Я... Я не хочу просыпаться, — тихо шепчет Эсфирь ему в шею, стараясь сконцентрироваться на теплоте кожи и убежать от назойливой мелодии.

Видар начинает покачиваться с ней из стороны в сторону, словно убаюкивая. Правая рука перемещается на грудную клетку Эсфирь, чувствуя бешенное сердцебиение.

— И не надо, — его тихая усмешка усыпляет разум, задвигая усилившиеся звуки колыбельной в самый дальний ящик памяти. — Эффи...

— Да? — она отвечает едва слышно, заколдованная тем, что он назвал её по имени. В первый раз.

— Отдай мне своё сердце, — сладко протягивает Видар.

— Оно уже тво...

Звук колыбельной резко прекращается. Она чувствует, как кто-то в реальности прикладывает ладонь к месту, где огнём на ребре высечено «шлюхакровавогокороля».

Зрачки Эсфирь расширяются. Король никогда не называл её имени. Намеренно избегал этого, будто скажи он имя хоть раз, то сразу же отправится в могилу.

Эсфирь неаккуратно отодвигается от Видара, внимательно всматриваясь в черты лица. Его зрачки расширены, брови нахмурены, скулы застыли в напряжении. Она будто смотрела в зеркало...

— Кто ты такой? — резко спрашивает она.

На лицо Видара падает тень опасной усмешки.

— Я что-то сделал не так, Эффи?

— Назвал по имени. Дважды. Кто ты?

Эсфирь хочет ухватиться за лацкан тёмно-изумрудного камзола, но проваливается в темноту.

Она резко распахивает глаза. Не сразу понимает, что с губ срывается напряжённый выдох. Снова. Демонов сон снова ей снился. Четвёртый день подряд.

Эсфирь, против собственной воли, прикладывает руку к левому ребру. Она знала, что три слова с кожи исчезли ещё в первый день, но до сих пор чувствовала жар от них. Похоже, треклятые буквы отпечатались на сердце.

— Эффи-Лу, как ты? — тихий холодный голос Брайтона разнёсся по покоям ведьмы, словно кто-то расколол ледник.

Он, с видом провинившегося щенка, стоял в дверях.

Действительно, как она? Переполненная эмоциями. Подавленная, как физической, так и душевной болью. Почти не живая. Наблюдающая один и тот же сон снова и снова, на протяжении нескольких дней. Цепляющаяся за нарисованное небо над головой из последних сил, слушающая каждую ночь, сквозь кошмар, мотив родной колыбельной с надеждой, что проснётся дома. Её тело и душу лечили и восстанавливали, но сердце нет... Никому не было до него дела, потому что никто не знал о его существовании.

— Будто я снова маленькая беспомощная девочка, что бежит по льду, — хмыкает в ответ Эсфирь. — То бишь, со мной всё хорошо, братец. Планирую сегодня проводить тебя и навестить короля.

Они вернулись победителями около четырёх дней назад. Сейчас жалостливыми глазами на неё смотрел не просто Король Пятой Тэрры. Теперь он прибрал к своим рукам ровно половину Третьей. Два короля произвели раздел в тот же вечер. Как Видар и обещал, он практически не тронул население. Пострадали лишь те, кто не согласились с его властью или присягали военной службой прошлому королю. Эсфирь слабо усмехается. Или имели честь быть Верховной.

То, что произошло на поле боя слишком быстро стёрлось из зоны внимания Видара. Он ни разу не справился ни о здоровье Советницы, ни о самочувствии, ни о желании убить его. Просто растворился в собственном замке, не принуждая даже к общему столу. Будто бы обесценил всё то, что она сделала ради него. Выжал выгоду и выбросил поломанную игрушку на свалку. Не этого ли она хотела?

Но Эсфирь ещё помнила адскую физическую боль от пыток, от терновых нитей, как выла её душа; помнила, как тяжело было моргать на том поле, не то чтобы стоять; помнила, как сложно ей далось окутать огнём огромный участок; чувствовала каждую ведьму, что загубила собственной рукой. Она должна была защищать их, а не давать на растерзание королю-кукловоду. Самовлюблённому индюку, что каждую ночь являлся во сне и ни разу в реальности, чтобы извиниться за то, что не поставил в известность о планах, поблагодарить за службу или просто-напросто ещё раз получить по лицу.

Чаще всего приходили Поверенные. И если порывы Себастьяна ещё хоть как-то объяснялись его характером и их завязавшейся дружбой – тот и извинялся, и взахлёб рассказывал о состоянии дел, и порывался вытащить её в сад, чтобы развеяться; то близнецы, частенько приходившие с ним – стали для Эсфирь открытием. Файялл справлялся о самочувствии и нежелании выходить из покоев, восхищался её стойкостью и выносливостью в сражении, а Изекиль... старалась не грубить. А если и порывалась, то Файялл тут же осекал. Эсфирь даже прониклась великаном. Это не было началом дружбы. Эсфирь знала, что дружба, как и любовь, не должна начинаться с жалости, а потому фокусировалась лишь на Себастьяне.

Ей не хватало только Паскаля, которого Король Пятой Тэрры отправил домой вместе с армией. Сам же Брайтон планировал отбыть сегодня.

— Ты уверенна, что всё хорошо? Выглядишь очень уставшей... Душа больше не болит?

— Брайтон, ты каждый день задаёшь мне одни и те же вопросы. Прекрати, — Эсфирь растягивает губы в слабой улыбке, а затем слегка щёлкает пальцами.

Шёлк чёрного платья струится по телу, стирая домашний камзол в пыль.

— Что хочешь узнать у него?

Брайтон делает несмелые шаги в глубь комнаты, к клетке с фамильяром.

— Всё, что не можешь рассказать мне ты, по понятным нам причинам, — хмыкает она, опираясь спиной на балконную арку. В уголках глаз блестят слёзы. Она поспешно отворачивается в сторону, стараясь не показать их брату. — Знаешь, как меня это выводит из себя! Вы все что-то, да знаете. И демон бы с этими Поверенными, но вы. Вы мои братья... Нет, я понимаю! Я понимаю, в каком мы положении. Я знаю, что должна была убить свою семью, превратиться в холодный безэмоциональный кусок глыбы, испотрошить вас, чтобы моё сердце не разрывалось так, как сейчас! Я это знаю! Но мне всё равно больно, Нот. Очень больно...

Эсфирь прислоняется затылком к стене, подставляя лицо солнечным лучам, чтобы оно поскорее иссушило солёные дорожки.

«Устала... Демон, как я устала... Пусть всё горит адским пламенем!»

— Эффи-Лу... — слова комом встают в горле.

Он не знает, как признаться, что понимает её как никто другой. Более того, боится признаться, что предал её.

— Мне иногда кажется, что у меня душа на части рвётся, — признаётся она. — А иногда, будто сердце крошится...

— Иди сюда, — единственное, что он может произнести.

Эсфирь падает в его объятия. Чувствует, как по-отечески он приглаживает кудрявые волосы, как касается подбородком затылка, покачиваясь в такт ветвям плакучей ивы за балконом. Она чувствует, как тонет в собственной любви к нему. И плевать на его ложь. Плевать.

— Эффи... Возможно, сегодня ты услышишь от короля много грязи. Поверь, я не мог поступить иначе. Я не мог не примкнуть к нему. Не мог пойти против своей сестры. Прости меня, — едва выдыхает Брайтон, чувствуя, как хрупкая статуэтка в руках содрогается. — Если бы я только мог – я бы забрал твою боль себе...

Он прикрывает глаза, но не проходит и нескольких секунд, как резко раскрывает их.

Брайтон аккуратно отнимает от себя сестру, внимательно заглядывая в потрескавшиеся разноцветные радужки, будто старается найти в глазах былое равнодушие и холодную могильную землю.

— Ты сейчас сказала, что... чувствуешь?

Боль. Она говорила про боль. Она всё время говорила про боль.

Эсфирь кажется, что его кожа стала цветом под стать малварскому снегу. Одинокая слеза, единственная, что она позволяет себе, проделывает дорожку от уголка глаза к губе.

Брайтон смотрит на слезу с таким видом, будто его предали. Будто это его сердце вырвали и раскрошили. Он плотно сжимает губы в тонкую полосу. Видимо, лгать – это их семейная черта.

— Нот...

— То, что я сейчас слышу... — он, сам не зная почему, переходит на едва слышный шёпот. — Это не магия замещения? Это... Всё это время...

Она не в силах ответить, слёзы-предатели начали нещадно душить каждую зарождающуюся букву. Лишь кивает, стараясь параллельно набрать в лёгкие побольше воздуха.

Брайтона будто скидывают с треклятого балкона прямиком в озеро с гирями, привязанными к ногам. Она всегда кричала на каждом углу, что распрощалась со своим сердцем ещё в Пандемониуме. Она не проявляла ни единой эмоции. А усмешки, сарказм и ирония – слыли лишь маской отсутствия чувств. Все улыбки – механические. Взгляды – потухшие, пустые, измёрзшие. Когда она брала с него слово, что Брайтон найдёт её сердце в случае непригодности, она уверяла, что со временем расскажет, где прячет его.

Он резко фокусирует взгляд на разноцветных глазах. Эсфирь обвела вокруг пальца всех. И самых родных, и врагов. Вот почему тогда, перед отбытием в Халльфэйр, она хотела сбежать тайком. Вот почему не истребила свою семью и не отреклась от неё. Вот почему она больше не могла носить всё в себе.

— Моё сердце – было последней памятью о родителях. Оно хранило чувства к вам. Я не смогла, Нот. Я не смогла избавиться от него. И тогда придумала этот спектакль. В самом начале я даже глотала все зелья без разбора, чтобы ничего не чувствовать. Я не думала, что мне будет так больно. Но сейчас – оно само просится наружу... Мне больно, Нот... Мне очень больно.

— Моя маленькая Льдинка, — Брайтон снова обнимает сестру, слыша, как из её груди вырывается отчаянный всхлип. — Тише... тише... Я рядом, слышишь? Я всегда буду рядом с тобой, чтобы не случилось. Всегда. Ты, я и Кас, помнишь? Ты. Я. Кас.

— Нот... прошу тебя, не говори Касу... Он же... Он...Он не ты... Он не будет слушать... Он...

— Разнесёт здесь всё к Хаосу? И будет прав, — напряжённо фыркает Нот.

Он позволяет себе расслабится только тогда, когда слышит смешливый тон в ответ:

— Да. Всё снегом запорошит...

— Знаешь, что? – Брайтон берёт сестру за предплечья, снова вглядываясь в глаза.

— Что?

— Он практически напал на Видара, когда тебя забрали, — губы растягиваются в заговорщицкой улыбке.

— Ты его не остановил? — зрачки Эсфирь расширяются в удивлении.

— Я понял его намерение по тому, как над левым глазом едва вздулась вена, — смеётся Брайтон, видя растерянное лицо сестры. — И я не посмел остановить его. Кас столько ему наговорил. Надо будет проверить, доехал ли он до дома, а то вдруг Твоё Величество заказало его смерть.

— Какой ужас! — ведьма не сдерживает смеха.

Теперь она всё больше походила на душевно больную: солёные дорожки на щеках перемешались с улыбкой.

— Ну, вот, так-то лучше... Наверное, — улыбается Брайтон, щёлкая сестру по носу. 

Видар подавляет желание дёрнуть уголками губ в подобие улыбки, когда видит, что его Верховная ведьма заходит в кабинет. Напротив, он делает вид, что и вовсе не замечает её, разбираясь с бумагами.

Четверть часа назад за Королём Пятой Тэрры прибыла Советница Равелия, и они исчезли прямиком в свой дворец. А дальше минуты в ожидании ведьмы тянулись слишком долго. Он ждал её. И не только сегодня. Со дня прибытия домой он каждый раз надеялся, что она ворвётся в кабинет в слепой ярости, пригвоздит взглядом ко стулу и начнет допрос с пристрастием. Он даже читал мантры по самоконтролю. На всякий случай.

День перетекал в ночь, а затем в новые сутки, но она не приходила. Тогда Видар намеренно посылал к ней Себастьяна (что и без его указки проводил с ней время), Файялла и Изекиль. Ночами, когда замок тонул в безмолвной тишине, приходил сам, становясь в своём же доме нарушителем и вором. Иногда ночами слуги слышали, как кто-то насвистывает незамысловатую мелодию в покоях госпожи Верховной. Подозрения падали на короля Пятой Тэрры.

Эсфирь молча садится напротив короля, внимательно оглядывая его. За те дни, пока она набиралась сил и старалась успокоить волнующееся сердце, он наверняка не проявил и толики заинтересованности к её особе. В разноцветных глазах вспыхивает и тут же гаснет огонь негодования.

— Какие планы дальше? — она заговаривает первой.

Видар, наконец, поднимает взгляд. Эсфирь кажется, что на секунду сапфиры наполняются внимательностью и заботой, а вместе с тем, на едва заметную секунду, становятся цвета пыльного василька. Ведьма не успевает приглядеться, как радужки снова вспыхивают ярким синим свечением. Должно быть, ей нужно ещё несколько дней на восстановление.

— Рад, что всё хорошо, — кивает король, возвращая взгляд к документам. — И рад, что твой кулак больше не летит мне в нос.

От сухого голоса хочется взять бумаги со стола и хорошенько съездить ими по лицу альва.

— Напрашиваешься снова.

Эсфирь дёргает бровью, и бумаги короля разлетаются в хаотичном беспорядке. Драться с ним сейчас она не хотела. Тем более, что месть должна подаваться холодной. Она ударит тогда, когда он расслабится.

— Решила отпраздновать своё выздоровление плетью? — король недовольно морщит нос.

Но внутри ликует. Ведьма явила безмолвную силу. Во второй раз. Добровольно.

— Как знать, ведь, я не исключаю того факта, что вслед за бумагами – полетит твоя голова.

Видар ухмыляется.

— Мне нравится твой настрой, ведьма, сотканная из Хаоса.

— Не называй меня так!

— Почему же? Ведь этот факт нас даже роднит.

Эсфирь морщит нос. Она не умоляла Хаос стать Верховной. Она не желала быть протеже альвийского короля, а тем более – родственной душой. Эсфирь лишь хотела покоя. Семьи, что когда-то безжалостно у неё отняли. Она хотела иметь право выбора: как жить, где жить... кого любить.

— Расскажи мне всё. Мне кажется, я заслуживаю знать твои истинные помыслы и планы, — Эсфирь бегло облизывает губы, насильно успокаивая бешено-стучащего предателя.

Видар откладывает перо, облокачиваясь на мягкую обивку кресла.

— Сначала ответь мне на один вопрос, — сапфиры впиваются в разноцветные омуты. — Почему ты не сбежала? Только не плети всякую чушь про наказание от Всадников, мы оба поняли, что у них нет особой власти над тобой.

— Зато есть у тебя... — Но Эсфирь молчит, пряча глаза в пушистых ресницах.

Стыдно признаваться даже самой себе, но... она не допускала мысль о побеге. А вот съездить по лицу несносному альву – ещё как. Хотя, если пораскинуть мозгами, и бежать-то некуда. Не поддерживая связь с королём – её ожидал печальный конец. А здесь – он мог отвести её к Старожилам.

— Ты обещал отвести меня к Старожилам, — Эффи стервозно дёргает уголками губ, цепляясь за последнюю нелепую мысль.

— Зачем они тебе? — Видар подпирает щёку кулаком.

— Это уже второй вопрос, король, — хмыкает ведьма. — Пора бы начать отвечать на мои, коих у меня накопилось на целый вечер. Но самый главный из них – неужели я не заслужила твоего доверия?

— Ты заставила меня служить тебе, — Видар молча усмехается. — Почему же – ты доказала свою верность. И страх лошадок переборола, и в водичку за мной сиганула, и о страхах своих поведала, защиту на меня наслала, не оторвала мне голову, как узнала, что вожу тебя вокруг пальца. Да вот не упомянула, что такая же, как я. Особенно, когда узнала, что ты больше не одна.

В кои-то веки появилось такое же существо, как он – сотканное из другой материи, способное на жизнь после физической смерти сосуда. И, шуткою ли богини Тихе, или самого Хаоса – оказалось маржанкой, врагом... самым прекрасным врагом в его жизни. У них впереди была Вечность и посмертие. У двоих.

Его задевало её молчание. По-настоящему задевало. И найти причину, почему сердце так сжималось – не мог. Не хотел, да и... привык к саднящему чувству в грудине, когда она была рядом: стояла ли тенью малварских ледяных статуй или сверкала, как альвийские звёзды в синем небе.

— Я спросила что-то смешное? — дёргает бровью Эсфирь, замечая его довольную улыбку.

— Я прослушал, — хмыкает Видар, превращая её в кровожадный оскал.

— Хочешь я тебя ударю, и ты всё вспомнишь? Я хочу.

Видар устало надавливает большим и указательным пальцами на веки, стараясь настроить мозг на рабочий лад.

— Ты спросила: «Разве я обязана перед тобой отчитываться?». Какая ирония, учитывая, что я – твой король.

— Слишком смешное заявление, — закатывает глаза Эсфирь.

— Смешнее лишь твой вопрос. Давай быстрее, что ты хочешь знать? У меня встреча.

Эсфирь улавливает, как резко переменилось настроение Видара с шутливого на серьёзный лад.

— Первый – даже не вопрос, а скорее возмущение. С какого демона ты решил, что сможешь наживиться на мне? — в разноцветных глазах сверкнул гнев.

— Грех упускать такую возможность, — скотски дёргает плечом Видар. — Я, чтобы ты там не придумывала себе, король, инсанис. Твой, в том числе. Мои интересы – это интересы моей страны. И наоборот. Тебе повезло быть проводником, через который я заключил выгодную сделку с Иррингом Оттландом, а затем и с твоим братом, и расширил свои границы. Как и его.

— Проводником? А слабо было изначально рассказать о своих планах? Не впутывая в это хотя бы моих братьев!

«Да, знаешь ли ты, демонов король, что и без всех этих ухищрений я могла всё для тебя сделать?!» — Эсфирь едва заметно дёргается, по-настоящему пугаясь собственной мысли.

— Тебе напомнить, что у тебя нет семьи? — голос служит сильной пощёчиной.

Эсфирь расправляет плечи ещё сильнее, чем могла бы позволить осанка среднестатистической нежити.

— Забавно, а у тебя – сердца. И это при том, что стучит оно живее настоящего.

На дне синих радужек сверкает молния.

— Послушай внимательно, ведьма. Ты – моя Верховная. Моя Советница. И я обращусь к тебе, когда мне понадобится совет, или какие другие, иные услуги.

— Какие, например? Снова спалить кого-нибудь заживо? Или дать физически поиздеваться над собой? Или давай я тебе врежу? Для разнообразия. О, а может – потрахаемся? В третий раз?

— Никак забыть не можешь? — ядовито хмыкает король.

— Да. Каждую ночь представляю наши тела. Твоё, правда, мёртвым.

­— Не знал, что у тебя слабость к некрофилии, — хмыкает Видар.

В его глазах снова блестит задор.

— Естественно, я же ведьма! — сдержанно улыбается Эсфирь, плотно стискивая зубы. — И вот ещё что: слабоумием я не страдаю, уясни это. Ещё там, на поле, когда меня схватил Кванталиан – я поняла, что это твой план. Но мне было бы гораздо легче, знай я об этом заранее, — Эсфирь резко поднимается со стула. Тот противно скрежещет по полу.

— Поверил бы тогда почивший Энзо твоей искренней ненависти в мою сторону? Увидел ли он тогда бы, что ты не стараешься защитить свой новый дом? И нашу связь? — Видар задаёт вопросы таким скучающим тоном, что ведьме хочется наброситься на него и выцарапать глаза.

Она медленно опирается ладонями на стол, заглядывая королю в глаза. Неужели он всё понял и попросту издевался над ней всё это время?

— Какую к демону связь? — сквозь зубы проговаривает она.

— «Древняя Кровь от Крови Древней», — патетически декламирует Видар. — Моя – от Бога. И твоя – от Хаоса. Мы чувствуем друг друга, нас тянет друг к другу, мы – единственные, кто позже примкнёт к вечности. Я рассказал тебе всё.

«Древняя Кровь от Крови Древней, да прольётся она повсюду!» — Эсфирь едва заметно выдыхает, когда слышит в своей голове голос Дочерей Ночи.

— Что будет дальше?

— Мы объявим войну Узурпаторам, моя дорогая инсанис. И я намереваюсь выиграть. Рано или поздно.

— Опять моими руками? — дёргает бровью Эсфирь, отнимая руки от стола и складывая их на груди, будто бы готовясь отражать удар короля.

Но его поза расслабленная. Он лишь склоняет голову к плечу.

— Этот сценарий в разделе: «Поздно», а потому ты не нужна мне, — он медленно растягивает слова, стараясь унять дрожь всего Пандемониума в сердце. А её лицо не выражает ничего, как он и предполагал. — Пока что.

Видар не отводит взгляд первым, вкладывая в него тотальное безразличие, и только душа воет раненной волчицей от гадких слов.

Эсфирь лишь незаметно ведёт пальцами, не теряя холодной маски. Громкое карканье ворона оглушает короля.

— Что ж, это взаимно, — сдержанно произносит она, наблюдая, как птица опрокидывает бокал с амброзией на документы и тут же замирает над разлитой лужей. Стоит клюву коснуться жидкости, как от неё исходит пар. — Кто бы не принёс тебе это пойло, как Советница, настоятельно рекомендую вызвать несчастного на беседу. Кажется, кто-то вздумал отравить твоё самозабвенное величество. Смею заметить, что очень давно. И это не я, как бы не хотела. Но справишься ты с этим сам или лучше порадуй меня, умирая.

С этими словами Эсфирь изящно подзывает ворона и вместе с ним проходит к дверям, сталкиваясь там с Изекиль, которая несла в руках бутылку амброзии.

— Однако хороши твои Поверенные. Охраняли меня и день и ночь, а про короля забыли, — ведьма задорно хмыкает.

Она достаёт из кармана флакончик с отваром, что украла у короля ещё в военном лагере, вручая трофей шпионке.

— Кстати, я убил его, — голос Видара заставляет Эсфирь замереть, чуть повернув на него голову.

— Кого именно? Я не веду учёт всех, кого ты лишаешь жизни.

— Твоего беса. Его больше нет.

Она чувствует, как самодовольство короля пропитывает каждую букву, а взгляд нагло рассматривает её, словно бактерию под микроскопом. Будто он ждал от хоть какой-нибудь реакции, что даст ему сведения о привязанности к предателю. Ведьма фыркает.

Эсфирь показалось, что что-то внутри и правда надломилось. Нет, это не было чувством потери, тем более, когда она сама хотела расправиться с Кванталианом. Тогда, что? Почему сердце завыло странным образом? Король лишь защищал своё оружие, это ни в коем случае не проявление заботы. Ведьма усмехается, чуть покачивая головой. Она – оружие. Вещь.

— Надеюсь, ты убивал его медленно, — равнодушно бросает она, а затем скрывается из поля видимости так быстро, что ни король, ни его шпионка не понимают, куда она так быстро растворилась. Но оба определённо этому рады.