23 глава. Конец

Город Чинджу жил в шуме и солнечном мареве — яркое полуденное солнце отражалось в витринах магазинов, играло бликами на лобовых стёклах машин и заливало мостовую тёплым светом. Люди сновали туда-сюда, кто-то смеялся, кто-то спешил, кто-то медленно ел мороженое, идя в тени под навесами.

Юнхо и Чэвон только что вышли из уличного кафе с бумажными пакетами, полными еды — корндоги, тукпокки, киммари и сладкие ходуги, ещё горячие, с пряным ароматом. Воздух вокруг был насыщен запахом жареного теста, топлёного сахара и солнца, греющего асфальт. Чэвон в одной руке держала пакеты, в другой — его пальцы, и время от времени тянула за них, как будто боялась, что он уйдёт.

— Жалко всё-таки, — протянула она, прищурившись от солнца , — что Со Хен и Минги не выиграли титул «самая лучшая парочка». Я так старалась над этим платьем... — Она надула щёки, потом тут же улыбнулась и откусила с хрустом.

После выпускного Чэвон решилась на перемены — теперь её каштановые волосы были коротко подстрижены до плеч, с лёгкой волной и неровной прямой чёлкой. Это придавало ей непривычную, чуть дерзкую свежесть. И Юнхо всё никак не мог к ней привыкнуть — каждый раз, когда смотрел на неё, будто видел впервые.

Он молчал какое-то время, разглядывая вывеску магазина напротив, и наконец буркнул:

— Эти звания... бред всё это. Кому вообще они нужны? Такое дурачество, чего только не придумают, – говорил он настолько серьезно, что даже Чэвон в шоке была, —  А ведь главное, что они — вместе, а не то, что там кто-то голосовал за титулы.

Чэвон тут же цокнула и стукнула его плечом:

— Ты такой дед, Юнхо. — Она рассмеялась, закинув в рот кусочек корндога. — Вот прям представляю тебя в тапочках, с газетой под мышкой и такой: «Ой, нынче молодёжь, один тикток на уме!»

Юнхо фыркнул, пожал плечами, но уголки его губ всё равно тронула улыбка.

— А что, может, и правда заведу тапочки. Ты бы оценила.

— Если пушистые, с ушками — ещё подумаю, — подмигнула она и крепче сжала его ладонь. — Пошли. Пока ещё не закрылись те фотобудки на углу. Я хочу сделать снимки на память. Нам тоже надо где-то выиграть, раз уж на титулы не тянем.

И они двинулись дальше по пёстрой, шумной улице, растворяясь в свете фонарей, запахах карамели и жареного теста, в шуме города, где каждый миг казался немного волшебным.

В тот же день, когда весёлые разговоры и запах уличной еды наполняли центр города, в другом, куда более отдалённом и закрытом уголке, происходило событие из совсем иного мира — из мира, где всё было дорогим, выверенным и до предела фальшивым.

Свадьба.

Но не простая, а повторная — почти театральная, с приглушёнными светами, софитами, длинными рядами гостей в дизайнерских костюмах, тонкими бокалами с шампанским и вспышками фотоаппаратов. Белоснежная арка, украшенная живыми орхидеями и струящимися тканями, тянулась ввысь, поднимая взгляды в потолок зала. Именно под ней, под звуки безэмоционального оркестра, шла пара — он, известный дизайнер, Пак Дживон, в своём дорогущем костюме цвета графита, и она — хрупкая девушка с сияющей улыбкой, которой только на днях исполнилось двадцать два. Белое платье струилось за ней, словно пенное облако, жемчужная диадема бликовала в лучах света. Она смотрела на него с мечтательной наивностью, как на сказку. Он же — с самодовольной ухмылкой, как на очередную победу.

Среди гостей — высокие фигуры, искренне радующиеся, и те, что смеялись лишь губами, но не глазами. Но один человек не принадлежал ни к тем, ни к другим.

Он стоял в самом конце ряда, подальше от камер, как будто тень, и не хотел, чтобы его видели.

Сонхва.

Чёрный приталенный костюм, скрещённые на груди руки, напряжённая линия плеч. Его лицо оставалось безмолвным, но глаза — холодные, тёмные, словно запорошенные пеплом — не отрывались от пары под аркой. Там, где все аплодировали, он стоял в тишине. Ни улыбки, ни намёка на одобрение. Лишь молчаливая ненависть, едва заметная, но болезненно жгучая, как лёд, затёкший в вены.

— ...словно её никогда и не было, — подумал он, наблюдая за тем, как отец откусывает кусок свадебного торта рядом с новой женой.

Мама.

Та, что отдала себя без остатка этой семье. Та, чья улыбка всегда была мягкой, а руки пахли жасмином. Та, чью фотографию Сонхва до сих пор хранил в ящике, завёрнутую в белую ткань. Та, смерть которой, возможно, на его совести. Или на совести того, кто теперь беззастенчиво играет счастливого мужа.

Кулак незаметно сжался. Челюсть свело.

Но... была одна мысль, что согревала.

После выпускного, после экзаменов, после всех этих абсурдных приличий — он уедет. Уедет далеко, туда, где не будет его имени, его фамилии, его отца. Где можно будет дышать не наполовину, а всей грудью.

В этот момент, в шуме голосов и вспышек, он почувствовал, как что-то зазвонило. Он медленно вытащил телефон, мельком взглянул на экран и — на его лице впервые за весь день промелькнула настоящая, живая улыбка.

— Да, Минджон? — произнёс он чуть тише, чем обычно, как будто кто-то мог подслушать.

Но в ответ донёсся дикий, радостный, беззастенчивый крик:

— Хен! Хен! Ты не занят?! Пойдём на аттракционы! Пожа-алуйста! — вопил по ту сторону голос Бомгю, младшего брата Минджон, вечно неугомонного, как карусель на ярмарке.

— Бомгю?.. — пробормотал Сонхва, подняв бровь, — А где Минджон?

В трубке раздался возмущённый голос:— Да дай сюда, Гю! Не наглей! Слышишь?!

— Сестра не хочет! Но ты пойдёшь, да?!

Сонхва рассмеялся в голос, впервые за этот день, и, кажется, впервые за неделю. Этот хаос, эта непосредственность — они, как всегда, вырвали его из вязкого болота воспоминаний.

— Сейчас за вами заеду. Будьте готовы. — сказал он весело, уже представляя, как Минджон округлит глаза, и как Бомгю будет прыгать от радости.

— Что?! Нет, не надо! — заорала девушка.

— Ура! Хен, ты самый лучший! — прокричал Бомгю в ту же секунду.

Связь оборвалась. Экран потух. Сонхва ещё мгновение смотрел на телефон, задумчиво улыбаясь. Эти двое... Они словно чувствовали каждый раз, когда ему было хуже всего. Будто бы кто-то сверху ставил будильник: "пора вытащить Сонхву из ямы".

Он перевёл взгляд назад — на новоиспечённых жениха и жену, виляющих ложками у огромного свадебного торта. Сонхва закатил глаза и выдохнул сквозь зубы:

— Да чтоб вы подавились этим кремом...

А за спиной всё ещё звучали фальшивые тосты, громкий смех и крик ведущего о «новой счастливой жизни». Но он уже не слушал. Он знал: где-то в другом конце города его ждали настоящие люди — те, кто не носит масок. Те, кто звонят в самый нужный момент. Те, кто умеют спасать, даже не зная об этом.

***

Городская кофейня, спрятанная на углу тихой улицы среди закопчённых витрин и прохожих с бесконечными маршрутами, напоминала стеклянный оазис — как будто в самом сердце шумного дня замерло крохотное, тёплое убежище, где пахло корицей, жареными зёрнами и чьими-то чужими воспоминаниями. Возле витражей с выцветшими, но всё ещё живыми цветами стекло отливало золотым, отражая и мягкий свет старых ламп, и серость улицы, что расстилалась за окнами. Воздух был наполнен ароматами — крепкого эспрессо, взбитого молока, чуть сладковатой ванили, и всё это словно окутывало, как шерстяной шарф в первый осенний день.

В самом дальнем углу, прямо у витражного стекла, сидела Со Хен. Она была в черном джемпере, укороченном до талии, с чуть приспущенными плечами, и тёмно-синих джинсах, которые обрисовывали её силуэт с ленивой точностью. Пальцы с ярким лаком постукивали по белой керамической чашке — нервно, нетерпеливо. Латте уже остыл, но она почти не притронулась.

День был ясным, улицы — полны жизни, и всё казалось почти правильным. Почти.Всё же странное, непривычное чувство разливалось внутри, как дождевая вода по крыше. Невнятное беспокойство, сгусток, сидящий где-то под рёбрами.

Мама...

Она благополучно вышла из больницы. Они с Со Хен вернулись домой вместе, после всего что они пережили, чтобы словно начать новую жизнь с чистого листа. Снова появилась тётя Чхве, которая зашла с кастрюлькой супа и смущённо призналась, что скучала. Со Хен наконец то начала учиться как раньше, не думая ни о каких проблем. Снова ночами листала учебники, готовилась к экзаменам. Вроде бы всё было нормально. Хорошо. Спокойно. Даже слишком.

Но... именно это и было тревожным.

Вернувшись в привычную реальность спустя месяц, она должна была почувствовать облегчение. Вместо этого было ощущение, будто в ней что-то осталось несказанным, непроговорённым. И потому она сидела сейчас здесь — между дневным светом, витражными тенями и звуками чужих голосов, — ожидая её.

Маленький колокольчик над входом звякнул, напоминая о себе пронзительным дрожащим звуком. Со Хен вздрогнула. Подняла глаза.

У порога стояла Соль Юна.

Чёрная кепка опущена на глаза, из-под неё выбивались волны тёмных волос. Серая толстовка на молнии, джинсы с бахромой на коленях, нерешительность — как невидимая аура вокруг неё. Она будто замерла, оглядывая зал, будто надеялась, что Со Хен не пришла. Или наоборот — что та ещё здесь. Их взгляды пересеклись, и на мгновение время будто перестало идти. Соль Юна стояла, словно в нерешительности, её плечи чуть опустились, будто в ней шла внутренняя борьба.

Но, наконец, она сделала шаг. Потом ещё один. Подходила медленно, будто с каждым шагом проверяла — не сбежит ли Со Хен. Та не двинулась. Лишь крепче сжала чашку.

Соль Юна опустилась на стул напротив. Даже не сразу взглянула на неё. Только глубоко вдохнула и прикусила губу, будто слова, которые она хотела сказать, вдруг застряли где-то в самом горле.

Между ними повисло молчание, как тяжёлая ткань. И только гул города за окнами и ароматы кофе напоминали, что день продолжается.

— Я купила тебе твой любимый, — негромко сказала Со Хен, опуская на стол напротив бумажный стакан с бежевой крышкой. — Айс-латте на овсяном с карамелью и щепоткой корицы. Как ты любишь.

Юна медленно повернула голову, скользнув взглядом по стакану, словно он был чужим. В уголках её губ дрогнуло — нечто близкое к насмешке, но вышло больше усталое, чем ядовитое. Она тут же отвернулась, уставившись в огромное витражное окно, за которым неспешно бродили прохожие и сливались в городскую суету. Тепло солнечного дня лениво сочилось сквозь цветное стекло, окрашивая её кожу в мягкие, будто акварельные оттенки розового и янтарного. В кафе стоял тягучий запах свежеобжаренного кофе, ванили и теплого молока — уютный, как детство, как домашняя кухня утром выходного дня.

— Зачем ты позвала? — спросила Юна, не поворачиваясь.

Её голос был хрипловатым и чуть натянутым, будто слова вырывались через плотную завесу чего-то давнего, ещё не отпущенного. Со Хен провела пальцем по ободку своей чашки, на мгновение задумавшись. Внутри всё сжалось от того, как сильно изменилась эта девушка напротив. Перед ней больше не сидела та самая Юна — та, что без колебаний могла встать посреди класса и отрезать своим голосом как лезвием, если кто-то переходил грань. Не та, что могла засмеяться в лицо преподавателю, быть чересчур громкой, чересчур яркой. Теперь перед ней была угрюмая, измученная, будто замкнутая в своём маленьком бункере человек. Нервная, злая, почти пугающе сдержанная.

— Ты не пришла на бал, — наконец произнесла Со Хен, смотря на неё с неуверенной, но всё же тёплой прямотой. Не было укора. Лишь констатация, и под ней — целое молчаливое «почему?».

Юна фыркнула — не от раздражения, а как от старой боли, которую научилась носить, как кольцо на пальце.

— Тебя ли это заботит, а? Со Хен? — она наконец повернулась, хмуро глядя в глаза. — Разве не ты всё это время сидела в своём идеальном мире, среди друзей и праздников? Я думала, тебе плевать. Всем плевать на меня. А теперь вдруг тебя это заботит?

Со Хен чуть подалась вперёд, не давая ей уйти в этот гнев, как в привычную броню:

— Да, заботит, — сказала она резко, чётко, отчего Юна даже моргнула. — Может, мы и не были подругами в полном смысле. Может, ты даже считала, что я просто удобная тень рядом. Но ты была единственной, с кем я вообще говорила в то время. Ты ведь знаешь, что кроме тебя у меня никого не было из друзей. Так что перестань прятаться за это. Я позвала тебя, потому что... хочу по-человечески поговорить.

Повисла тишина. И в этой тишине даже гул кофемашины и тихие перебранки за соседними столиками будто стихли. Юна молча смотрела на неё. Долго. Сначала с подозрением, потом с чем-то, похожим на недоверие. Её губы чуть приоткрылись, будто она собиралась снова выстрелить колкостью, но... ничего не вышло. Она отвела взгляд, а затем и глаза вниз — и в этом движении было нечто беззащитное. Плечи её поникли, будто тяжесть, которую она носила, вдруг стала чересчур заметной даже для самой себя. Маска, натянутая слишком туго, наконец дала трещину.

Со Хен не говорила. Она просто ждала. И в этой тишине — не было давления. Лишь терпеливое, осторожное принятие.

Юна, наконец, заговорила:

— А как, по-твоему, я должна была туда прийти? — её голос стал тише, хрупче. — После всего, что случилось? После... того? — она не закончила, но обе поняли, о чём речь. Про ту самую драку. Про то, как в школьном туалете над ней издевались — словами, руками, запирав дверь и смеясь. — Я и так едва держалась на ногах. А прийти на бал... это всё равно что добровольно залезть в клетку с волками.

Она горько усмехнулась, но губы дрожали.

— Да и... — она повела плечом, будто в этом жесте хотела скрыть укол боли, — мне даже надеть было нечего. — не длинная пауза, а потом — с кривой, почти саркастической усмешкой: — Папаша мой всё просадил. Казино, ставки. Даже дом поставил, сволочь. Нам с мамой пришлось... продать всё. У нас ничего не осталось. И сейчас я даже не могу себе оплатить автобус. Не то что платье на этот грёбаный бал.

Слова её звучали просто, но за каждым стояла отдельная рана. И Со Хен молча смотрела, чувствуя, как по спине медленно скользит озноб — не от холода, а от этой беспомощной злости, что поселилась в Юне. От одиночества, которое она носила, как клятву. От того, что никому не сказала раньше.

— А экзамен?... Будешь его сдавать? — Со Хен спросила это не сразу. Сперва долго смотрела, как Юна смотрит в пустоту, в тень собственного отражения в окне, за которым лениво колыхались ветви деревьев, залитые дневным, почти полуденным светом.

Юна фыркнула, чуть качнула головой, не сводя взгляда с улицы. Потом медленно, будто со вздохом, повернулась обратно и приподняла подбородок.

— Ты же знаешь... — с едкой усмешкой начала она. — Я всегда всё покупала. И оценки, и место в классе 3-1. Это же все «папина» заслуга, если можно так сказать. Он тогда подмазал совет, я-то вообще не должна была туда попасть.

На секунду в её голосе прозвучало то самое старое презрение, которое когда-то пугало младших и раздражало старших. Но на этот раз — под ним что-то дрогнуло. Почти сразу усмешка угасла, и голос стал тише, мягче, с примесью чего-то болезненно-честного.

— В учёбе я не такая, как ты, Со Хен, — призналась она, почти сглотнув слова. — У меня никогда не получалось быть... хорошей. Только притворяться.

Тишина, как плед, опустилась между ними. На этот раз уже Со Хен не перебивала — она только внимательно смотрела. А Юна будто дышала тяжело, через ком в горле, и всё же продолжила, упрямо:

— Но... я попробую. Не знаю, конечно, зачем, не знаю как. Наверное, чтобы просто не упасть до конца. Хотя бы попытаться. Но честно — не надеюсь ни на что.

Она опустила взгляд, медленно теребя край рукава куртки, и почти шёпотом добавила:

— Эти папина долги... –с злостью прошипела она, – Из-за них даже готовиться нормально к экзаменам не могу...уже недели две ищу работу, представляешь? Соль Юна, ищет работу. Жесть.

— Тогда... — Со Хен чуть выпрямилась, в голосе мелькнула искра прежней решимости. — Я попробую помочь. У меня есть знакомые — стилисты, дизайнеры, пара продюсеров. Я расспрошу. Может, найдётся что-то.

Юна посмотрела на неё с той же грустной усмешкой, что становилась теперь всё более знакомой. Помотала головой.

— Мне сейчас лучше не надо светить лицом, Со Хен, — с тихой насмешкой, но без яда сказала она. — Мне наоборот — лечь бы на дно. Любая работа подойдёт  кроме всего что ты перечислила. Хоть уборщицей, хоть посуду мыть. Главное — чтобы платили достаточно...

Сказала это почти стыдясь. Казалось, каждое слово давалось ей через силу, как будто она разрывала в себе что-то старое и крепкое, что столько лет держало её на плаву — гордость, высокомерие, маску уверенности. Она впервые открывалась, без защиты, без позёрства. Впервые позволяла быть уязвимой.

Но Со Хен даже не думала смеяться. Она просто тихо кивнула. И в её глазах было только принятие. И, может, даже тепло.

— Хорошо. Я поищу, — мягко сказала она.

Юна отвела взгляд. Губы дрогнули, как будто хотели снова изогнуться в усмешке, но не смогли. Она сжала кулак на коленях, так крепко, что побелели костяшки пальцев. И всё же, выдохнув, склонила голову чуть вперёд.

— Спасибо... — едва слышно прошептала она.

Слово утонуло в шуме улицы, в отдалённом гудке автобуса, в голосах людей где-то за пределами кафе. Но Со Хен услышала. И этого было достаточно.

Юна вдруг поняла — она не хочет потерять и её. Последнюю. Единственную.

А Со Хен, глядя на её осунувшееся лицо, всё больше ощущала тёплое облегчение — не от жалости, а от того, что всё же... разговор состоялся. Круг разорван.

И пусть не сразу, но слова всё же потекли вновь — неуверенные, неуклюжие, перебитые смешками. Говорили ни о чём, вспоминали ерунду. Пили кофе, точно тогда, в те времена, когда всё было проще.

***

Дни текли один за другим. Город шумел, жил, менялся, а Ким Хэ Джин, будто заново вплеталась в этот повседневный узор. Со Хен и Минги, после долгого рассуждении и разговоров, наконец, решили познакомить Хэ Джин с тетей Ли — женщиной громогласной, сердечной, слегка ворчливой, но с добрым сердцем, которое не пряталось за фасадом. И теперь вот, в один из тёплых дней, они сидели прямо на полу у дома — на расстеленной клеёнке, в толстых резиновых перчатках до локтя, перед ними громадные миски с горой нашинкованной капусты, моркови, пасты, чеснока. В воздухе стоял насыщенный, яркий, остро-пряный запах — аромат кимчи, который въедался в кожу, одежду и даже волосы.

Тетя Ли, как всегда, объясняла с жаром и азартом, водя руками в воздухе, будто дирижируя оркестром.

— Не бойся, мешай вот так! Снизу вверх, не мни капусту — она же не виновата! — смеялась она, показывая, как аккуратно перемешивать всё, не расплескивая сок. — Айгу-у, да чего ты такая аккуратная? Не на свидании же!

Хэ Джин робко засмеялась, сидя в простом чёрном платье, которое она когда-то выбрала на скорую руку, надеясь выглядеть прилично. Руки у неё были неуклюжие, движения осторожные, будто она боялась испортить блюдо, прикоснуться не так. Её тонкие пальцы в красных перчатках нелепо скользили по скользкой капусте, и она то и дело бросала растерянный взгляд на тетю, не зная, с чего начать.

— Простите... я правда не знаю, что делаю, — пробормотала она, опуская взгляд.

Но тетя Ли всплеснула руками и громко рассмеялась:

— Ой да брось, я когда первый раз делала — вся кухня была как поле боя! Стены красные, руки красные, я сама вся в кимчи. Минги думал, меня кто-то убил. — Она хохотала, вспоминая, как это было. — Всё придёт с опытом. Главное — душу вкладывай. Смотри вот, как я.

Она ловко подцепила щепотку кимчи, свернула, как лодочку, и, не стесняясь, протянула прямо Хэ Джин:

— Попробуй. Домашнее всегда вкуснее, чем то, что в магазине, я тебе говорю.

Хэ Джин послушно потянулась и осторожно взяла в рот. Сначала вкус ударил по рецепторам остротой, но потом — раскрылись оттенки: чеснок, имбирь, лёгкая сладость моркови, хруст капусты. Она распахнула глаза:

— Омо... правда! Это... это намного вкуснее.

Тетя Ли подняла подбородок, торжествуя:

— Ну вот! А ты боялась! Ещё пару раз — и будешь мастер кимчи, даже Со Хен не догадается, где магазинный а где твой.

Они засмеялись, продолжая мешать, и воздух вокруг наполнился не только запахом специй, но и теплым, настоящим смехом. Было в этом что-то домашнее, уютное, почти забытое.

И вдруг дверь в дом резко открылась, и на пороге появился Господин Хван — крупный мужчина с розовато-загорелыми щеками, кепкой на затылке и огромным пакетом в руках.

— Я пришёл! — как всегда громко заявил он, перешагивая порог.

— Ай, зачем так орать, как будто пожар! — тут же всплеснула руками тетя Ли, прикрывая ухо. — И что ты там опять тащишь?

— Да вот, курочку принёс! Детям поесть! Не зря же я лучший закусочник в округе, — сказал он, гордо ставя коробки на стол.

— Ты с ума сошёл? Зачем столько? Мы же не свадьбу справляем, — возмутилась тетя, вставая и осматривая коробки, полные жареного мяса.

— Да ладно тебе! Дети съедят. Госпожа Ким, вы же тоже любите курочку, да? — обернулся он к Хэ Джин.

Та улыбнулась, кивая:

— Я... не откажусь.

— Ну вот и отлично, — важно сказал он, вытирая лоб. — А тётя твоя ворчит, как всегда.

— А ты почему не на работе? — вдруг спросила тётя, всматриваясь в него с подозрением. — Сегодня же не выходной, я точно помню.

Хван хмыкнул, снял кепку, тяжело опустился на пол рядом:

— Нанял работника.

Тётя даже замерла, приподняв брови:

— Что?! — взвизгнула тетя, хватаясь за грудь. — Ты?! Ты, который десять лет никому ни копейки платить не хотел? Тот самый Хван, который говорил, что всё сам лучше сделает?

— Ну, ситуация бывает разная, — отмахнулся он. — Люди меняются.

Тётя и Хэ Джин переглянулись, как две заговорщицы, и тётя прищурилась:

— А кого ты нанял? Не моего ли Минги?

На что Господин Хван тяжко вздохнул и пробормотал:

— Лучше бы его...

***

В это время закусочная Господина Хвана буквально гудела от людского гомона — запах обжаренного масла, соевого соуса и свежей зелени стоял в воздухе плотной, аппетитной завесой. За каждым столиком кто-то сидел: пожилая пара делила курочку, обмакивая кусочки в острые соусы; школьники в форме, смеясь и толкаясь, ждали добавку; у окна молодой парень громко смеялся, пока его подруга пыталась поймать ускользающий рис палочками.

— Извините! Нам ещё одну порцию — и побыстрее, пожалуйста! — закричал кто-то из угла, стуча по столу пустой тарелкой.

— Да сейчас, сейчас! — донесся голос из кухни.

Из-за занавески показалась Соль Юна. На ней был красный фартук, волосы убраны в небрежный хвост, щёки чуть раскраснелись от жары, но глаза оставались всё такими же ясными и уверенными. Она ловко балансировала с подносом в руках, на котором стояла порция хрустящей курицы и два стакана соджу.

— Вот, держите. Приятного аппетита. Если что-то понадобится — зовите, — вежливо произнесла она, кивнув и чуть поклонившись, прежде чем повернуться и снова исчезнуть за занавеской кухни.

А на кухне, среди пара, гудящих вытяжек и шкворчащего масла, стоял Мин Хек — рукава закатаны, волосы чуть сбились на лоб от жары, и на губах играла выраженная гримаса сосредоточенности. Он переворачивал курицу в огромной сковороде, с ловкостью профессионала встряхивая её, как будто делал это всю жизнь. И делал. Только сегодня — не за свои интересы, а по просьбе, от которой, как ни странно, не смог отказаться.

Соль Юна мельком взглянула на него и тут же фыркнула, заметив, как он уронил щипцы.

— Ты уверен что все делаешь правильно? А то выглядишь, как будто впервые в жизни у плиты стоишь, — ехидно протянула она, опершись на край стола.

Мин Хек поднял на неё взгляд, сдерживая усмешку.

— А ты, может, не будешь учить меня готовить в моём же фартуке?

— О, простите, Шеф Мин Хек. Я думала, это фартук Господина Хвана. Не знала, что вы тут уже начальник.

— Если бы я был начальником, ты бы сейчас мыла полы, а не языком чесала.

— Если бы я мыла полы, я бы тебя туда и закатала, прямо вместе с твоими курицами.

— О, не дай Бог мне такую жену... — пробормотал он, закатывая глаза и снова вернувшись к жарке.

Юна усмехнулась, не осталась в долгу:

— Будь у меня такой муж, я бы уже давно отравила тебе блюдо и наблюдала, как ты корчишься на полу.

Мин Хек чуть обернулся, уголки его губ медленно поползли вверх, и он, всё ещё не глядя на неё прямо, с лёгкой насмешкой в голосе бросил:

— С удовольствием бы съел. Лучше умереть от твоей еды, чем жить с такой, как ты.

Соль Юна на секунду замерла, прищурила глаза, словно не поняла — это оскорбление или комплимент, и, отвернувшись, пробормотала:

— Идиот.

— Дура, — отозвался он не отставая.

Так, в клубах пара, среди огня и масла, посреди злословий и взаимных подколов, двое совершенно противоположных людей продолжали работать бок о бок. Пока за стенами кухни жизнь продолжалась — кто-то влюблялся, кто-то спорил, кто-то просто ел жареную курочку, не подозревая, что за этой закусочной кипят куда более острые эмоции, чем в самой гусятнице.

На берегу Намгана день был особенно тёплым, с лёгким ветерком, который поднимал волосы и гонял по траве выцветшие лепестки сакуры, запоздало опавшие с редких деревьев. Город шумел, как улей: где-то кричали дети, запуская воздушных змеев, сверкающих на солнце всеми цветами радуги, чуть поодаль парочки сидели на пледах, кормя друг друга клубникой, а старички с улыбками наблюдали за жизнью, греясь на солнышке и потягивая чай из термосов.

В тени одного из высоких деревьев, отгородившись от шума города шелестом листвы, сидели Со Хен и Минги. Он, развалившись, положил голову ей на колени, глаза прикрыты, руки закинуты за голову, будто отдыхал, но на самом деле пытался сосредоточиться. Со Хен сидела прямо, спина опиралась о ствол дерева, а в руках был тонкий тестовый сборник — они готовились к экзамену по корейскому языку, обязательному и, по мнению Минги, чудовищно скучному.

— Вопрос номер четырнадцать, — торжественно объявила она, прищурившись. — Какой из следующих фразологизмов имеет значение «попасть в трудное положение»? Слушай внимательно, хорошо? Вариант «А» - не выходит из головы, «Б» - огонь упал на ногу, «В» - вонзить гвоздь в грудь, и последний вариант, «Г» - набить руку.

Минги зажмурился, как будто собирался телепатически соединиться с духом корейского языка. Он сосредоточился, нахмурился... и выпалил:

— Э-э... «Г»?Набить руку?

Со Хен только драматично закатила глаза и хлопнула листом по его лбу.

— Господи, Минги, мы это уже десять раз проходили! Набить руку— это когда ты с чем-то набил руку, типа «рука привыкла». А правильный — «Б»!Как будто «огонь на ногу упал», типа экстренная ситуация!

— Прости, — хмыкнул он, поднимая взгляд. — Я просто... постоянно отвлекаюсь.

Он посмотрел на неё снизу вверх, с самой наглой из всех возможных улыбок, медленно хлопая ресницами.

— На что же ты отвлекаешься, интересно? — склонила бровь Со Хен, но на губах уже играла сдержанная улыбка.

— Да так... сидит тут одна заноза в сердце... — протянул Минги с преувеличенным вдохом, прижимая руку к груди. — Слишком красивая, невозможно сосредоточиться. Может, ты отвернёшься, пока я отвечаю? М?

В ответ его плечо встретилось с лёгким, но выразительным ударом.

— Идиот, — сказала она, улыбаясь. — На экзамене я специально тогда рядом с тобой не сяду. На кого тогда будешь отвлекаться? На Юнхо?

— Сложный вопрос, погоди, — сделав задумчивое лицо сказал Минги, и девушка снова ударила его но уже сдерживая смех.

Со Хен на секунду замолкает, всё ещё с лёгкой, чуть лукавой улыбкой на губах. Её взгляд скользит по Намгану — реке, вечно движущейся, как сама жизнь. День выдался удивительно тёплым и ясным. Ветерок мягко трепал кончики её волос, щекоча щёки, а на зеркальной глади воды лениво скользили утки, словно не ведая ни спешки, ни забот. Где-то на берегу бегали дети — их звонкий смех напоминал беззаботное лето. Всё вокруг дышало покоем и свободой.

— Помнишь тот фестиваль? — вдруг негромко спросила Со Хен, не отрывая взгляда от воды, будто вынырнув из воспоминаний, — тогда, когда мы с тобой... вместе пошли?

Минги не сразу ответил. Он всё ещё лежал, уютно устроившись у неё на коленях, а в его глазах отражалось солнце и сама она. Уголки его губ дрогнули в улыбке.

— Вообще-то, мы тогда впервые поцеловались. — он притворно обиделся, изобразив возмущение. — Как я могу это забыть?

— А, точно, — с усмешкой пробормотала Со Хен и мягко ударила его по плечу. Он лишь хохотнул в ответ, счастливо, беззаботно, будто не существовало ни прошлого, ни будущего, а только этот момент, её руки, его смех и прозрачный свет над городом.

Она вдруг вспомнила... о фонарях. О тех бумажных, хрупких, что они тогда запускали в воду, каждый — с потаённым желанием, написанным от руки.

— Слушай... — Со Хен чуть склонила голову, её голос стал мягче, почти интимным. — А что ты тогда написал? Ты ведь мне так и не сказал.

Минги приподнялся на локтях, фыркнул, скрестив руки на груди:

— Если скажу — не сбудется.

— Ты как ребёнок, честное слово, — усмехнулась она, закатив глаза. — Это всё неправда, ну расскажи, мне же интересно.

Он замолчал. Пару секунд просто смотрел на неё. Долго. Так, будто видел впервые. В его взгляде было что-то нежное, почти болезненное. Потом он тяжело выдохнул, сел, откинув волосы со лба, и, глядя прямо ей в глаза, тихо сказал:

— Ладно. Так и быть. Скажу.

Со Хен затаила дыхание. Её глаза заблестели, будто даже тело невольно откликнулось — всё в ней напряглось в ожидании.

— Я тогда загадал, — начал он, не спуская с неё взгляда, — чтобы мы с тобой были вместе. Всю жизнь. Чтобы вместе прошли её до конца и чтобы состарились рядом с друг другом в одной кровати.

Мир как будто на мгновение остановился. Со Хен замерла, будто что-то хрупкое коснулось её сердца и треснуло внутри. Её губы чуть приоткрылись — она не ожидала. Совсем.

— Ч... что? — прошептала она, слабо. — Ты правда так загадал?..

Минги кивнул, всё так же серьёзен, но в глазах — знакомое, чуть наивное тепло, которое с каждой встречей влюбляло её в него сильнее.

— Даже если ты меня разлюбишь... даже если наши чувства остынут. — он говорил негромко, но каждое слово будто резал воздух между ними. — Я бы всё равно хотел быть с тобой. Или хотя бы знать, что ты, где то там, счастлива. Потому что, знаешь... забыть первую любовь — это не так-то просто.

Её сердце забилось, будто кто-то внутри стучал по грудной клетке, требуя, чтобы она остановилась, чтобы поняла. Словно заново. Смотрела на него — то в один глаз, то в другой, и не могла поверить, что всё это — о ней. Что это он — тот, кто был с ней всё это время, и всё время любил вот так, без оглядки.

Она громко сглотнула и отвернулась, прикрываясь усмешкой, хотя щёки горели так, что могли осветить весь берег.

— Тебе надо быть писателем, а не поваром, — пробормотала она, пряча глаза. — Откуда ты вообще умеешь такие слова подбирать?

Минги не отводил взгляда. Смотрел, будто боялся, что она исчезнет, если моргнёт.

— Что? — шепнул он с лукавой, тёплой улыбкой. — Сердце забилось быстрее?

— Ничего такого, — буркнула она, но голос выдал её с головой.

Он медленно приблизился, его губы почти коснулись её уха:

— У тебя уши горят, Со Хен-а.

Она резко отвернулась, отчаянно пряча лицо, и оттолкнула его за лицо, в полупанике:

— Да отстань, честно!

Минги, смеясь, отпустил её руку, но тут же, как хулиган, обнял её, притянув ближе, заставив почти упасть на него.

— Так и быть... — нагло сказал он, не убирая рук, — разрешаю себя поцеловать. Только в щеку, до свадьбы ничего такого, нет-нет-нет.

Его голос был полон дразнящей наглости, но в глазах... в них уже было что-то другое. Со Хен разозлилась, вспыхнула — и, не выдержав, резко наклонилась и поцеловала его прямо в губы. Нежно но одновременно с некой дерзостью.

Минги застыл, как будто его ударило током. Он сел, широко распахнув глаза, щёки стремительно залились румянцем.

— Я... Я хотел быть крутым! — простонал он, потрясённый. — А ты меня так!..

— А ты и не был, — сквозь смех прошипела Со Хен и начала щипать его за щёки. — Ты милый, сколько не притворяйся крутым!

Он сделал ещё одно неуклюжее движение, будто хотел отползти, но тут же резко, внезапно для неё самого, перехватил её руки и потянул на себя. Со Хен вскрикнула — удивлённо и чуть испуганно — и в следующее мгновение оказалась рядом с ним, прямо на земле, где трава пахла летом, тёплым ветром и чем-то, что невозможно было назвать — только почувствовать. Они лежали бок о бок, дыхание срывалось на смех, волосы спутались.

— Вот так всегда! — фыркнула она, приподнимаясь на локтях. — Ты тяжёлый! Вставай, Минги, мне дышать нечем!

— Да я только рукой обнимаю! — пробубнил  он, глядя на неё.

— Так у тебя и рука тяжелая!

Минги лишь с улыбкой продолжая на нее смотреть, даже и не думал отпускать ее, лишь сильнее прижав к себе, заставив ее смотреть ему прямо. Его глаза, карие, тёплые, с тонкими золотистыми искрами, вдруг стали неподвижными — он смотрел на неё, будто видел впервые. Смотрел на изгиб её губ, на прядь волос, что упала на щеку, на тот самый упрямый блеск в глазах, за который он, кажется, снова влюбился.

Он вздохнул.

— Я тебя люблю, — сказал он. Тихо, будто боялся, что голос спугнёт этот миг. — Знаешь же?

Это прозвучало так просто, без подготовки, без намёков, без изломанных шуток, которыми он привык прятать чувства. Ни игры, ни флирта. Только он — и слова, которые, казалось, горели у него на губах уже давно.

Со Хен замерла. Казалось, даже дыхание на секунду оборвалось в её груди. Она смотрела на него — и её глаза были не насмешливыми, не осторожными, не замкнутыми, какими он знал их так долго. Они были мягкими, чуть испуганными — и невероятно, невыносимо тёплыми.

— Дурак... — только и прошептала она. А потом, медленно, будто в какой-то старинной песне, обвила руками его шею, прижалась лбом к его лбу. — Я тоже.

Он выдохнул — медленно, с дрожью. Его ладони коснулись её спины, будто боялись сжать крепче и тем самым разрушить всё. Но ничего не рушилось. Мир, наоборот, как будто собирался вокруг них — мягкий, ласковый, тёплый.

Вдалеке плескалась река — её голос был едва слышен, как дыхание. Где-то на берегу смеялись дети, бегая по песку. Солнце медленно склонялось к горизонту, окрашивая небо в золотисто-розовый цвет. Лёгкий ветер шевелил траву и касался их кожи — прохладный, но ласковый, как прикосновение заботливой руки.

И в этом простом, щемящем моменте, наполненном теплом и светом, не было ни будущего, ни прошлого — только они. Минги и Со Хен. Двое. Один мир. Одна тишина.

Шли дни, медленно, как тягучий мед под солнцем, но вместе с тем — как будто на разогретой сковородке: тревожно, напряжённо, с ощущением, будто каждый следующий шаг может изменить всё. Весь класс жил только одной мыслью — экзамен. Даже самые спокойные начали сдавать позиции. Юнхо, обычно уравновешенный и уверенный, за пару дней до финального теста сидел над тетрадями до поздней ночи. Со Хен пыталась делать вид, что всё под контролем, но по тому, как она вертела ручку в пальцах, как глубоко вдыхала перед каждым ответом учителя, было ясно — волнение подбиралось ближе.

Минги не спал полночи. Чэвон то плакала, то хохотала, будто пытаясь уговорить себя, что всё будет хорошо. В воздухе висело напряжение, которое уже нельзя было назвать просто тревогой — это было ожидание судьбоносного дня, перехода, границы.

Но всё — позади. Экзамены были сданы. Кровью, потом и слезами, но сданы. И теперь оставалось ждать.

Ожидание длилось мучительно. Результаты, обещанные к утру, опубликовали уже ближе к обеду, но в это время Минги уже мчался по улицам, будто на крыльях. Он забыл даже позавтракать — сердце билось так сильно, что в груди дрожали кости. Университет встретил его толпой таких же, как он — дрожащих, нервных, возбуждённых студентов.

Минги, будто пружина, влетел во двор университета. Кампус казался огромным, как сцена, и все вокруг были актёрами, ждущими своей реплики. Он чуть не упал, пробегая мимо ступеней, и с трудом протиснулся сквозь толпу.

— Пропустите, пожалуйста! Извините, я только гляну! — выпалил он, расстёгивая рюкзак на ходу, не зная, зачем.

И вот он перед доской. Списки — длинные, чуть колышущиеся от лёгкого ветерка. Один лист. Второй. Третий. Нет... Сердце сжимается. Потом — четвёртый, и вдруг... его взгляд зацепился за строчку: Сон Минги — принят. Факультет кулинарии и ресторанного менеджмента.

Минги застыл. Вдох. А потом — крик:

— Есть! Да-а! — он подпрыгнул, раскинув руки, будто выиграл Олимпиаду, и случайно обнял парня рядом. Тот испуганно уставился на него.

— Прости-прости, — смеялся Минги, неловко поклонившись. Минги тут же отпрянул, сжал руки в молитвенном жесте и взглянул в небо:

— Прости, что не верил тебя, О Великий Бог Всех Лузеров! Я знал, что ты где-то там!

Он тут же вытащил телефон и начал набирать Со Хен. Руки дрожали. Она ответила почти сразу.

— Минги? – послышалась голос девушки.

— Со Хен! — он задыхался от радости, и даже слегка подпрыгнул с места.— Ну что, ты?...Вышли результаты?

— Да, и я прошла, – с облегчением сказала Со Хен. – А ты?

— Тоже! Я тоже прошёл! – радость нахлынуло с новой волной, стоило ему узнать, что и Со Хен смогла поступить.

Секунда тишины, а потом голос Со Хен задрожал, полный искреннего тепла:

— Я так горжусь тобой. Ты сделал это. Будущий повар!

Минги рассмеялся, пытаясь скрыть, как вдруг стало влажно в глазах. Он был так рад слышать такое в свой адрес, думая что все старание были не зря. Но все же плакать тут он себе не позволил лишь несколько раз моргнув глазами.

— А ты? Менеджмент? Ты ведь поступила туда, куда мечтала?

— Да... — чуть тише сказала она. — Подожди, это Чэвон звонит. Подожди... — сказала она, и его экран замер. Щелчок. Она перешла на другую линию.

Минги, ещё не опуская телефон, просто смотрел в небо. Всё было словно вычищено — яркое, бесконечное, летнее.

А тем временем, на другом конце, Со Хен слушала рыдания Чэвон.

— Я прошла... Со Хен... — хлюпая, произнесла подруга. — Я прошла в университет на дизайнера... Я правда поступила!

— Ты молодец... — прошептала Со Хен, голос дрогнул. — Я так тобой горжусь, Чэвон-а.

А через минуту заиграл чат:

Юнхо: Поступил⸜( *ˊᵕˋ* )⸝Со Хен: Поздравляю тебя! Юнхо: Будущий врач на связи, уже готов взять взятки(шутка)Чэвон: Ужас (￣ヘ￣)Сонхва: Я тоже прошел. Сонхва: Не надо аплодисментов.Чэвон: О-о, и будущий юрист тут, нужных знакомых со школы собрала, получается(¯▿¯)Чэвон: КстатиЧэвон: @Минджон, ты там как? Вышли результаты?

Мгновенно повисла пауза. Все взгляды, хоть и через экраны, повернулись к ней.

Минджон сидела в коридоре здания HYBE, поджав колени. На экране — десятки радостных сообщений, смайлики, стикеры. Радость друзей... и её тишина. Она не ответила, не потому что не хотела а потому что не могла.

Набранных ею баллов не хватило на врача. Немного. Совсем чуть-чуть. Но этого было достаточно, чтобы разбить сердце и украсть надежду на будущее, ведь учиться за деньги она не могла.

Она уже хотела просто выйти из чата... как вдруг из-за двери выскочил Бомгю с сияющим лицом, с гитарой на спине.

— Нуна! — выкрикнул он. — Я прошёл! Я прошёл прослушивание! Я стал стажером!

Он подбежал к ней, обнял крепко, как когда-то в детстве. Ведь сколько бы ему не было лет, он остается ее маленьким братиком, и рядом с ней он всегда мог чувствовать себя в безопасности. Объятье был сильным, и даже долгим. Гю, уже не казался маленький мальчиком, а уже зрелым парнем, ставшим на одну голову выше Минджон. И вот он наконец отпустил ее и посмотрев ей в глаза он заметил некую грусть.

— Что такое? Ты не рада?

Минджон улыбнулась качая головой. Ну как она могла испортить радость брата, из-за собственной не удачи? А слезы в глазах были не от грусти, а от облегчения, от любви. Она погладила его по волосом.

— Нет. Я рада, о-очень рада. Ты сможешь исполнить свою мечту и это всё, что сейчас важно для меня. Я горжусь тобой.

Бомгю кивнул — судорожно, всхлипывая, будто пытаясь затолкать слёзы обратно внутрь. Его губы дрожали, он чуть отвернулся, но затем собрался, расправил плечи, как когда-то делал перед школьными концертами, и, поджав губы в своей привычной манере, тихо, почти на выдохе произнёс:

— Нуна... я тебе обещаю. Вот вырасту, стану знаменитым, и... и буду носить тебя на руках, ладно? Мы поедем в Америку. Везде побываем. Ты только жди. Обещаю.

Его голос чуть дрогнул на последних словах, но взгляд был упрямый — такой знакомый, такой родной. Как в детстве, когда он со всей серьёзностью обещал найти сокровища на заднем дворе, лишь бы она снова улыбнулась.

Минджон тихо кивнула в ответ — снова, как и раньше. В её взгляде не было скепсиса, ни снисходительности — только тёплая, несокрушимая вера. Она понимала: ей не нужно было ни Америка, ни сцены, ни громкие имена — счастье уже стояло перед ней, вот так, в виде её младшего брата с опухшими глазами и хриплым голосом. Он — был её целым миром.

Они стояли в узком коридоре, у стены, прижавшись плечами, как будто пытались спрятаться от мира за этой тонкой опорой. Вокруг то и дело проходили люди — кто с наушниками в ушах, кто шептал себе под нос текст, кто выдыхал, кому-то перезванивал. Из соседней комнаты доносился отрывок музыкального проигрыша, чей-то голос пробовал высокую ноту — чуть не срываясь.

Тем временем, этим же вечером, когда солнце садилось за крышу домов, пришло сообщение от Минги в их групповом чате тем самым оживив всех:

Минги: А помните, мы хотели отпраздновать экзамены в той раменной? Юнхо: Ну?Минги: Я угощаю!Юнхо: Так бы сразу, мелкий. Говори адрес давай.Со Хен: Это тот самый который рядом с перекрестком. Юнхо: Супер, а теперь точный адрес можно? Со Хен: Чэвон: ДЕРЖИТЕ МЕНЯ СЕМЕРО,Я ЛЕЧУ!(ﾉ'ヮ')ﾉ*: ･ﾟСонхва: Все равно нечего делать, я в деле. Сонхва: Только надо до Минджон дозвониться.Минджон: Я тоже пойду

Они встретились вечером — тем самым вечером, который навсегда останется в памяти не потому, что был особенным, а потому, что был последним. Последним в их школьной жизни. Последним, где они всё ещё были детьми, хоть и уже с билетами во взрослую жизнь в кармане.

Улицы были залиты мягким золотистым светом фонарей. Где-то вдалеке доносились голоса, аромат уличной еды смешивался с тёплым дыханием лета. В воздухе стоял какой-то особенный запах — будто свободы, будто грусти, будто... будущего.

Они сидели в маленькой раменной, тесной, шумной, душной от смеха и пара. У каждого — своя миска, своя ложка, свои слова, и всё равно — они были вместе. Чэвон громко смеялась, снова и снова тыкая Сонхву в бок, пока тот не сдался и не улыбнулся, пусть и почти незаметно. Юнхо, как всегда, наливал напиток всем подряд, следил, чтобы у всех было всё — настоящий «мамочка» компании. Он ворчал, что все едят слишком острое, а сам первым вытирал слёзы от перца. Минги увлечённо рассказывал какую-то шутку, жестикулируя так, что чуть не перевернул кимпаб, а Минджон ловко спасала его и смеялась — тихо, но искренне.

Но даже во время такой суеты, время от времени глаза Минги задерживались на Со Хен, на том, все ли у нее хорошо, на то как она откидывает волосы за ухо, на том, как хмурится, пробуя острый бульон, на том, как беззвучно смеётся, поддразнивая его. И каждый её взгляд, даже скользящий, будто притягивал его заново. Когда она нечаянно коснулась его руки — он замер, глядя на их пальцы, и, может быть, весь мир замер с ним. А она? Она улыбнулась, не поворачивая головы. Просто... улыбнулась. Так, как будто всё поняла.

И Сонхва это заметил. Он молча следил за тем, как их маленький мир, полный намёков и чувств, вдруг становился осязаемым. И в груди у него тоже что-то сжалось — не от грусти, а от осознания, как быстро всё меняется. Как они выросли. Как всё, что казалось вечным, уже почти позади.

Вот и подошёл к концу их последний школьный год. Кто-то ещё отрицал это, делал вид, что впереди каникулы, походы на учёбу, школьные коридоры, сплетни, дневники, контрольные. Но правда была очевидна — это был их прощальный ужин. Последний вечер в статусе школьников.

Когда они вышли на улицу, город уже остыл, дышал ночной прохладой. Небо сияло звёздами, будто специально сегодня было таким ясным — как знак, как напоминание, что даже тьма может быть красивой.

— Йа-а, ну давайте фото! На память!— воскликнула Чэвон, доставая телефон.

— Только не с этим ракурсом, — буркнул Юнхо, отворачиваясь.

— Улыбайся, красавчик, — засмеялась она, притягивая его за рукав. Все прижались друг другу, и смотрели на камеру, улыбаясь во все зубы. Даже Сонхва.

Они смеялись, хлопали друг друга по плечам, обнимались. Кто-то уронил пластиковую бутылку, и она прокатилась по асфальту, оставив за собой лёгкий щелчок. Вспышка телефона осветила их лица на секунду — ярко, как миг их юности, запечатлённый в памяти.

Будущее было впереди. Вся жизнь — с её новыми людьми, городами, разочарованиями, победами, расставаниями и чудесами. Впереди были университеты, квартиры, самостоятельные завтраки, первые съёмные дома, первые настоящие страхи. И, возможно... настоящая любовь. А может быть — она уже здесь.

Шестеро школьников, которые когда-то даже не знали имён друг друга. Шестеро, у каждого из которых была своя жизнь, свои страхи, свои миры. И всё изменилось из-за одного письма.

Письма, которое Юнхо отправил по ошибке.Письма, с которого всё и началось.

Из-за одной ошибки они стали частью чего-то большого. Чего-то, что никогда не повторится в их жизни. Юности. Они стали лучшими воспоминаниями друг друга.

Тогда возникает такой вопрос: была ли это, в самом деле, ошибкой?

Кто знает. Может, судьба просто выбрала немного странный способ познакомить их.

Но конец ли это? Или только начало?

Кто-то сказал бы — это просто взросление. А они бы ответили, для них — это была целая эпоха.

И её звали школьной жизнью.

Конец.27.07.2025.