Глава 13

  Лежа на спине и разглядывая белоснежный потолок, украшенный по центру фарфоровыми цветками лотоса, я чувствовала, как против воли превращалась в Миру − человека, не способного отстоять свои стремления и идеалы.

  Когда-то давно, окончив одиннадцать классов, сестра почти поступила на факультет филологии и осуществила заветное желание стать преподавателем. Невзирая на требования отца, она с легкостью сдала вступительные экзамены в один из престижных вузов Москвы, и без усилий прошла собеседование. Но, не смотря на сделанные успехи, в день оглашения результатов фамилии «Раевской» на стенде зачисленных филологов не оказалось. Как выяснилось позднее отец нещадно постарался, чтобы ее высшие баллы по тестам перенесли на абсолютно другой факультет того же университета. И к всеобщему ожиданию сестра очутилась на потоке гостиничного дела − одной из групп огромной и всепоглощающей сети индустрии отельного и ресторанного бизнеса во всех их проявлениях.

  Мира не противилась воле отца, а он медленно и верно брал под контроль ее жизнь. Очень скоро с извечной конкуренцией в группе и желанием доказать отцу, что она стоила его одобрений, Мира быстро позабыла о собственных филологических стремлениях. И еще через четыре года после злосчастного выпуска, отец, подобно смертельной гангрене, захватил Миру в железные тиски, поставил во главе отеля и познакомил с Лоренсом − будущим акционером своих предприятий.

  Сейчас мне, как никогда казалось, что история повторялась. Не потому что меня, (как выяснилось), запрягли в тот же университет, что и Миру в своё время. А из-за того, что подобно стеклу, моя страсть стать художником, поступить в лондонский университет и со временем открыть галерею, разбивалась на тысячи маленьких осколков. Через четыре года, мне грозило знакомство с таким же Лоренсом. Посмертное управление отелем. И безнадежное будущее, в недрах какого-нибудь города за кипой многочисленных отсчетов и извечного нытья недовольных гостей. А от навязчивых размышлений, что где-то в этой несправедливости за мной втихаря будет наблюдать Виталий − будущий счетовод, ещё и возможно моих документов, мне как никогда захотелось превратиться в цветок лотоса.

  Виталий. Человек, которому я в лицо солгала, что он мне безразличен.

  И тут, как в немом кинофильме перед глазами пронеслось его бледное лицо, стоящее в тени коридора, во время нашей беседы, четко очерченные губы, манившие слиться в страстном поцелуе, и открытый взгляд, преисполненный сожалений и немых страданий. А следом и то, как выйдя из спальни при отце, он нарочно не обратил на меня внимания, будто теперь, получив ответ на долгожданный вопрос, я для него больше не существовала, растворилась в светлых стенах гостиной.

  От этой мысли неприятно кольнуло в сердце.

  Я протяжно выдохнула, перевернулась на бок и уставилась взглядом в окно. Через тяжелые, неплотно задернутые шторы, по моей щеке скользнули острые клинки первого бледно-розового отблеска рассвета. Москва медленно пробуждалась от осеннего сна, наполненного продолжительным ливнем, но я так и не сомкнула глаз.

  Внезапно я вздрогнула. По комнате прошлось легкое, но пронизывающее веяние, отдавшееся по шторам почти невесомым трепетом, аккуратно, будто подкрадываясь, открылась дверь, и на затылке я отчетливо ощутила чей-то пристальный холодный взгляд. Моё дыхание на миг затаилось, точно под натиском стен комнаты, руки невольно покрылись гусиной кожей и каждый следующий удар сердца отдавался в висках свинцовым молотом.

  В спальне повисло явное присутствие неизбежного, появление которого, всеми силами старалась отсрочить.

  Я совладала с собой, закрыла глаза, впереди простерлась непривычная пелена тьмы, и задышала равномерно, точно видела сны.

  И сейчас же ощутила, как матрас неторопливо прогнулся под тяжестью веса. Незваный гость пригнулся ближе. Секунду спустя на моем лице затанцевали нотки теплого дыхания, испещренного свежими отзвуками мяты и смешанного с отголосками насыщенного молотого кофе и уже знакомого жгучего перца. Отец.

  Какое-то мгновение он молчал, словно наблюдал за тем, как я спала.

  А когда я приоткрыла рот, не в силах стерпеть тяжкого бремени его взгляда, и вновь протяжно выдохнула, он тихо, но требовательно произнес:

− Просыпайся,− его голос, вмиг подхваченный неизвестным шумом, донесшимся из другой части квартиры, был похож на шелест старых страниц. Я ощутила, как по позвоночнику пробежался разряд тока, обычно он так разговаривал в тех исключительных случаях, когда рассчитывал на абсолютное и беспрекословное повиновение.

  Я медленно открыла глаза и, потерев веки тыльной стороной ладони, точно только что проснулась, неохотно повернулась на противоположный бок. Отец быстро отсел на край кровати и молча, поджав губы и сведя брови к переносице, внимательно меня рассматривал. Я привстала на локтях и рефлекторно скользнула по нему взглядом, заметила, что он уже переоделся в идеально выглаженные черные брюки и белую рубашку. На левой руке, свободно свисавшей вдоль тела, красовались золотые часы, а волосы были зачесаны назад и тем самым еще больше подчеркивали суровость его глубоко посаженных глаз, угловатость лица и мертвенную бледность, медленно расплывавшуюся в призрачной дымке дневного света льющегося из окна.

  В знак приветствия кивнула, но не удосужилась произнести хоть слово, не хотела хамить поутру. Но и вновь, как и несколько лет назад, вживаться в отведенную роль «послушной дочери», не собиралась. Весь мой словарный запас добрых высказываний ровным счетом исчерпался вчера, когда он просто поставил меня перед фактом, что теперь я − студентка какого-то там университета. Вместе с Милявским, человеком, которого я обязывалась вычеркнуть из собственной жизни. И печально, что не сделала этого давным давно.

  Из стены справа, где располагалась гардеробная, вновь донесся неизвестный шум, что заставил меня и отца рефлекторно скривиться, он, как и я, терпеть не мог погромы по утрам. А от осознания, что бытовые грохоты, доносящиеся из кухни, теперь станут неотъемлемой частью повседневного пробуждения, я закатила глаза, и едва сдержалась, чтобы от безвыходности истошно не завопить. И лишь, смотря на отца, добавив голосу сонливой осиплости коротко уточнила:

− Что там? − кивнула в сторону двери, но добавлять объяснений не стала, он наверняка понимал, о чем шла речь.

  И судя по тому, как через минуту его скалистое выражение и ледяной взгляд сменились мелькнувшей добротой и благодушной улыбкой, а вокруг карих глаз живописно нарисовались морщинки, быстро догадалась, что речь зайдет об Инессе. Только в отношении второй жены, как и два года назад, лицо отца, обычно искрящее ледяной ненавистью, ко всему живому, в том числе и ко мне, принимало хоть какие-то оттенки радости.

− Инесса готовит завтрак, − с нескрываемым одушевлением пояснил он, глядя на меня, но при этом смотрел куда-то сквозь меня.

  Всего на какую-то секунду мое сердце пронзила досада, но я напустила равнодушие и вновь сдержалась, чтобы брезгливо не фыркнуть, так сработала защитная реакция. Обычно, скупой на эмоции отец никогда с подобным благоговением не отзывался о способностях готовки Миры или мамы, хотя порой, я видела, как они изо всех сил старались, чтобы угодить ему, например, просыпались за несколько часов до положенного времени и принимались орудовать у плиты. Но отец все равно оставался недоволен.

  А тут он вел себя так, будто речь шла не о посредственных приготовлениях завтрака, а мировом достижении, вроде победы на самом тяжелом кулинарном шоу.

  Представив на момент Инессу во всех амунициях двухлетней давности: длинных накладных ногтях, огромных ресницах, слишком неестественных губах и слегка глуповатом взгляде, было странно сочетать ее на фоне рядовой обстановки кухни с кастрюлей в руках и поваренной книгой перед глазами.

  Только мгновенье спустя, раньше, чем я сообразила, что могла вызвать недовольства отца, мои сомнения сами собой неконтролируемо вырвались:

− Не знала, что она умеет, − машинально изогнула уголок правой брови.

  И тут же прикусила внутреннюю сторону щеки, начинать день подколками – плохой знак. Особенно, если они касались отвратительной персоны.

  В комнате повисла напряженная тишина. Стало ясно, что отец разозлился, несмотря на то, что быстро отвела взгляд в сторону и уперлась взглядом в стол, на котором красовался творческий беспорядок, я на своей макушке ощущала весь спектр злости. И предвкушала подступающие тени опасности и уже готовилась словесно защититься, ведь он, непременно стал бы с воодушевлением воспевать дифирамбы о «выдающихся» талантах своей возлюбленной и все равно, что распространялись они только на постельные пределы, иначе, как хитрая Инесса женила на себе моего богатого отца? Разумеется, путем работающего языка, речь тут шла, вовсе не об умении вести переговоры.

  Но, что удивительно, вопреки моим опасениям, отец не произнес ни слова, точно пропустил мое замечание мимо ушей. Лишь молчаливо и не глядя на меня, рассек метры комнаты тремя широкими шагами и распахнул дверь так, что пряный аромат поджаренного хлеба, застрявший в пределах кухни, тут же штурмовал серые и унылые стены моей спальни.

  Отец вышел в темный коридор, я проводила его взглядом. Он обернулся лишь, когда встал в дверях. Взгляд его, как и лицо теперь пестрили привычной неприязнью. А когда его рука потянулась к закругленной золотой ручке, испепеляя меня глазами, он сквозь зубы процедил то, от чего я лишь мысленно ухмыльнулась и поняла, что не важно, сколько бы лет мы не разговаривали и не виделись, некоторые мои привычки он и с годами не запамятовал.

− Заканчивай комедию и вставай, − в его ледяном тоне послышался легкий упрек, − я прекрасно знаю, что ты не спала.

  Вместо ответа театрально и громко зевнула.

− Вовсе нет, − ринулась вперед, села на кровати и подняла на него голову – желала доказать, что в этот раз, он ошибся, - я видела замечательные сны.

  Точнее, хотела бы видеть таковые, в них не было бы ни отца, ни Инессы и точно не Милявский.

  Но поняла, что прокололась. Когда отец, глядя на меня, презрительно фыркнул и твердо проконстатировал факт, возразить на который было нечем. Он, воспользовавшись моей минутной слабостью, довольно улыбнулся и негромко хлопнул дверью. А в моей голове, подобно назойливой мухе еще вертелись его слова, брошенные невзначай:

− Ты никогда не спишь без одеяла.

  И действительно, когда я взглянула на кровать, то заметила, что все это время одеяло белоснежной расстеленной пеленой лежало подо мной. Я потянулась к выключателю, комната озарилась ярким холодным, режущим глаза светом, лившимся из пяти хрустальных лотосов.

  Поднялась на ноги и через единственный шаг прошлепала за дубовую дверь, возвышавшуюся в комнате и ведущую в гардеробную, огромное зеркало во весь рост тут же отразило на своей поверхности ослепительные клинки света от люстры. И темные тени широкой футболки и спортивного трико. А потянув за длинную серебряную цепочку, незаметно прикрученную к стене и озарив внутреннее помещение теплым желтым освещением единственной лампочки, висевшей под потолком, и взглянув на себя в зеркало, быстро осознала, что никакая дорогостоящая одежда не в силах скрыть опечаленный взгляд, мрачные круги под глазами и призрачную бледность. И с минуту пожалела, что не помыла вечером голову − влажные от дождя волосы осалились и теперь свисали вдоль исхудавшего лица и плеч неопрятными темными сосульками.

  Глубоко выдохнула и собрала их в высокий пучок, все равно не успела бы привести в порядок. Да и стоило ли? К чему наряжаться в университет, куда запихнули силком?

  И тут я вдруг, задумалась – может, стоило показать деканату и профессорам, что я хоть и дочь Александра Раевского, не намеревалась хорошо учиться, как было в школьные годы? Я ведь не Мира и не обязана проявлять себя и пытаться завоевать одобрение папочки, возможно, пора была оставить это дело Милявскому. Учитывая, что отец снова сделал, как вздумалось, и не посчитался со мной, быть может, и мне не стоило играть отведенную роль?

  Не одеваться, как это говорили с «иголочки», тщательно отбирать гардероб, и выглядеть, как подобает приличной ученице, а надевать первое, что вывалиться из шкафа? И вообще, возможно пора было стать такой же, как и все типичные представители «золотой молодежи?» По возможности грубить старшим, ну и что – иногда на это закрывают глаза, − когда деньги делают свое дело.

  А если у меня есть хоть маленький шанс разорить отца, то почему бы и нет? Всегда нужно платить по долгам.

  Когда я откатила массивную белую дверь в сторону, моими первыми попавшимися вещами из шкафа, стали слегка помятая обычная белая блузка с рукавом в три четверти, висевшая на вешалке, и зауженные черные джинсы. В углу на полу валялся старый, неприметный рюкзак, в форме треугольника и выцветавший временем, будучи подростком, использовала его как спортивную сумку для прогулки на роликах, но теперь, назло отцу, решила заменить им брендовый клатч.

  Вернувшись в комнату, и небрежно закинув на кровать джинсы и рубашку, подошла к столу и махом руки свалила в рюкзак всю канцелярию и неисписанные тетради, о которых прежде думала, что они больше не пригодятся.

  Стены комнаты огласились грохотом падения, какие-то ручки и карандаши миновали портфель и приземлились на линолеум. Некоторые тетради и вовсе упали со стола, и я обернулась и замерла в ожидании, что отец, Инесса или даже Виталий, войдет и спросит, чем я промышляла, раз слышались такие погромы.

  Но секунду спустя, стоило дверям спальни остаться закрытыми, поняла, что никто не придет, вероятно, Инесса была слишком занята тем, чтобы угодить отцу, он в свою очередь как обычно заперся в кабинете. А Милявский, видно еще видел сны. Горько осознавать, что членам так называемой семьи было на меня все равно − даже если бы я разожгла посреди комнаты мангал.

  Как только я открыла дверь комнаты и встала в темноте коридора, дубовая дверь из ванной, почти вплотную примкнувшая к наличнику спальни и являвшаяся истиной причиной многих моих синяков на локтях, внезапно распахнулась так, что едва ли не стукнула меня по носу. Я спиной рефлекторно шагнула назад, обратно в комнату.

  Через минуту из ванной показался темный затылок, капельки воды с которого вызывающе скользили по подкаченной, но бледной спине и округлым плечам. Меня невольно бросило в жар, кровь нещадно стукнула по вискам, а дыхание застряло в груди, когда в темном коридоре, пропитанном ароматом поджаренного хлеба, нарисовался яркий силуэт Милявского. Без одежды. Только одно полотенце синего цвета прикрывало фактурные бедра.

  Мое сердце готово было вот-вот выпрыгнуть из груди.

  Завидев меня, он тихонько закрыл дверь. Развернулся скульптурным торсом так, чтобы лучи света люстры, скользившего из-за моей спины, хватило для освещения его блестящего от влаги тела, по которому сползали водные капли, и фривольно исчезали в просторах полотенца, и, глядя на меня исподлобья, своими ясными глазами, самодовольно улыбнулся.

  Отличное доброе утро – ничего не скажешь.

  Я быстро отвела взгляд в сторону, поняла две вещи: во-первых, пялилась на него непростительно долго. А во-вторых обрадовалась тому, что собрала свои неопрятные волосы. И прикусила внутреннюю сторону щеки, всеми силами сдерживалась, чтобы не наброситься на него не впиться в губы и не сорвать полотенце.

− Доброе утро,− как-то ласково пропел он. И я почувствовала, как по спине пробежал приятный холодок, а в животе завязался узел.

  Я мысленно сосчитала до пяти и молча кивнула в ответ. И краем глаза подметила, как тень его руки зарыла пальцы в волосы, похоже он не собирался сдвинуться с места – точно прирос к входу в ванную.

  Я знала, что он делал это мне назло. И все же взгляд не поднимала.

− Так и будешь тут стоять? – произнесла, с наигранным равнодушием. Ведь, не сомневалась, что если он хоть на какой-то миг услышит или увидит, что я восхищена его телом и не в силах оторвать взгляд, то непременно станет устраивать подобный спектакль каждое утро.

  Разумеется, я была не против. Если бы не одно маленькое «но» − вчера вечером я твердо заверила сама себя, что он мне безразличен. А сегодня, оказывалось, что я не была в этом так уверена.

  Он больше ничего не сказал. И, видимо удивленный, что его маленький спектакль не удался, в мгновении ока ретировался за дверь комнаты Миры.

  Я же против воли с шумом распахнула дверь в ванную так, что ручка стукнулась об дубовый наличник, и глубоко вздохнув носом, вошла внутрь. И тут же рефлекторно кашлянула – жаркий воздух в ванной пропитался его грейпфрутовым гелем для душа, так что он горьким комом отпечатался даже в моих легких.

  Встала у мраморного умывальника овальной формы, провела рукой по квадратному зеркалу, застеленному пеленой пара. И пока всматривалась в усталое отражение, как на автоматических действиях включила воду, не глядя в стакан с зубными щетками, взяла первую, что коснулись пальцы, выдавила пасты, поднесла ко рту и через зеркало заметила, что из фиолетовой, щетка превратилась в синюю. И рефлекторно откинула от себя, она тут же грохнулась в умывальник, оставляя за собой белый след от пасты.

  Подняла щетку Виталия, ополоснула и вернула в стакан, с неохотой совладала с мыслью, что теперь, ванная принадлежала не только мне. А после, почистила зубы. Я яростно терла десна, всплеснула воды в лицо, отключила свет и, выйдя из ванны, так же громко хлопнула дверью – не знала, зачем это сделала, пожалуй, получилось само собой.

  А вернувшись в комнату, насухо вытерла лицо пижамной футболкой, что еще красовалась на мне, переоделась в заранее приготовленные вещи, схватила валявшийся на полу рюкзак и отправилась на первый совместный завтрак.

  Когда я вошла в кухню, никто не удостоил меня вниманием. За столом царила гробовая тишина. Одетый в черную футболку с длинным рукавом, Виталий, расположился на том месте, где сидел в первый ужин – лицом к входу, и с аппетитом уплетал оладьи. Его прическа походила на модный беспорядок. И сам, он, не смотря на простоту и монотонность вещей, выглядел так, словно сошел с обложки журнала: острые скулы покрывала аристократическая бледность, розоватые четко очерченные губы играли в улыбке, а ровный тон кожи блестел под ярким светом кухонной люстры.

  На миг я почувствовала себя некомфортно и усомнилась в правильном подборе одежды. Может, стоило натянуть что-нибудь другое, а не выходить, как попало? Тем более, перед парнем, к которому питала симпатию?

  Но быстро отогнала от себя подобные суждения – лучше показать, что мне все равно, как я выглядела и тогда, Милявский не подумает свести мои старания к своей персоне – я и так не редко задумывалась о том, что он еще верил в собственные убеждения, будто он мне нравился.

  Это было так, но я не желала, чтобы он об этом знал.

  Инесса, красовавшаяся в строгом черном платье-футляре длиной до колен и с собранными на макушке волосами, возвышалась над отцом, заботливо подливая ему кофе, а отец, смотря перед собой, как-то слишком театрально пережевывал содержимое тарелки – жареный хлеб с клубничным джемом.

  Впервые я подловила себя на мысли, что прежде он никогда не ел клубничный джем.

  И только когда я отодвинула стул и села за стол перед пустой белой тарелкой, отец скользнул по мне холодным взглядом, от которого я съежилась, нахмурился и презрительно фыркнул – весь его вид говорил о том, что он намеревался отсчитать меня за внешний вид перед женой и пасынком.

  И глубоко в душе надеялась, что он не посмеет этого сделать.

  Инесса, проследив за его взглядом, повернулась ко мне, всего на долю секунды задержала взор, но даже и его хватило, чтобы подметить, как в голубых глазах мелькнуло удивление, а после натянула на лицо самую дружелюбную улыбку и молча кивнула.

  Я ответила ей подобным немым кивком и уставилась вперед, уголок губ Виталия вздернулся вверх, он взглянул на меня исподлобья, оценивающе. Но я выдержала наглый вызов его взгляда.

  Инесса пододвинула мне чашку и со всей присущей ей любезностью подлила кофе и только потом села справа, возле отца, и сама принялась за уничтожение завтрака – подобно Виталию, у нее перед носом лежали золотистые оладьи.

  А когда я скользнула по отцу взглядом и заметила, как он отвернулся от меня, к Милявскому, точно не видевшему дальше своей тарелки, то осознала, что он ничего не скажет про внешний вид. И с соседней общей тарелки взяла поджаренный хлеб, откусила большой кусок, проглотила, не разжевывая и запила горьким кофе без сахара. И рефлекторно скривилась от кисловатого привкуса кофе, внутри точно все органы сжались в тугой узел.

  На этом и закончился так называемый завтрак, проводимый в полной, томящейся тишине. Наверное, от мысли, что еду готовила Инесса, а может из-за того, с каким желанием трапезничал отец, второй кусок хлеба, встал бы поперек горла. Так что я отодвинула тарелку, сделала еще один большой глоток кофе и наперекор отцу, откинулась на спинку стула, знала, как он ненавидел подобные вальяжности.

− Ты же почти ничего не поела, − заботливо подметила Инесса, кивком указав на тарелку.

  Только после этого отец перевел на меня взгляд и хмыкнул. Виталий молча с интересом наблюдал.

− Не голодна, − глядя перед собой, скрестила руки и прикусила внутреннюю сторону щеки. И встала из-за стола. Развернулась, но не сделала и шага, из-за спины послышался холодный тон отца:

− Вас отвезет Игорь, − спокойно заметил он, − мы едем в офис. Нужно немедленно уладить кое-какие дела.

  Я знала, что под «кое-какие», он подразумевал наглые попытки Лоренса продать акции какой-то там Гвендолин.

− И очень надеюсь, что вы проявите себя с лучшей стороны, − приказным голосом продолжил он. Я на своей спине чувствовала холодность его взгляда.

− Разумеется, − любезно проговорил Милявский.

  Кто бы сомневался, что он ответит иначе. Жалкий подхалим.

  Я хмыкнула, но не обернулась, и ничего не сказала отцу, лишь подумала о том, что теперь, всю дорогу до университета придется слушать унылые завывания скрипки и контрабаса.