Глава 8

  То, что обман сработает, я знала с самого начала. Бледное лицо отца вновь исказилось удивлением, морщина на лбу мгновенно разгладилась, пухлые губы слегка приоткрылись, широкие брови поползли вверх, а глаза округлились. Он разомкнул объятия и я, воспользовавшись удобным моментом, отошла назад.

— Работа? Мирослава не сказала, что ты работаешь, — такое же изумление отразилось и в голосе.

  Он внимательно всмотрелся в мои глаза, точно силился распознать ложь, и, изогнув бровь, я едва сдержалась, чтобы не задеть его колкостью — впервые его взгляд не сверлил меня холодной любезностью.

  Разумеется, Мира не говорила. Откуда ей было знать, что я мысленно нашла работу три дня назад в день ее отъезда?

— Когда? — выдавил он.

  Я пожала плечами, мол, не важно, но стоило ему следом с еле слышимым требованием задать вопрос, ответ на который всеми силами избегала озвучивать, как я почувствовала, что внутри все замерло, а по телу пробежалась неприятная дрожь.

— Как же поступление в университет? — уголок его правой брови с выжиданием приподнялся.

  Его вопрос остался без ответа. В комнате повисло долгое напряженное молчание, а прохладный воздух тяжелым грузом навалился на наши плечи. Мы смотрели друг другу в глаза, не говоря ни слова, и в этой невозмутимой, гнетущей тишине, нарушаемой монотонным тиканьем настенных часов, мне показалось, что отец потерялся в лабиринтах собственной памяти.

— Решила на год взять выходной, — в моем голосе звучала твердость подобная его. — Золотая медаль позволила это сделать.

  В некотором роде, я не врала: действительно взяла отпуск, чтобы собрать деньги на университет мечты.

— Золотая медаль... — с задумчивой печалью протянул он. — Как же быстро ты повзрослела, — он разглядывал меня так, словно видел впервые, — а я совсем потерял счет времени.

  Отец нахмурился. Мне опять почудилось, что он постарел лет на десять, но вслух, я лишь сочувственно ответила:

— Оно никого не щадит, — и это правда.

  Прошло всего лишь два года, а казалось пронеслась целая жизнь. Отец промолчал и прикрыл веки. На секунду я подумала, что он уснул. Морщины на его лице разгладились, вздохи стали ровными, а тело не выдало ни единого движения, но потом он глубоко выдохнул и спокойно сказал то, от чего я почувствовала, как мои брови поползли вверх, а вечно путающиеся мысли встали на свои места.

— Там Инесса. Поздоровайся с ней, — а после тихо добавил. — Хотя бы из вежливости.

  Еще никогда в жизни мне не доводилось слышать, чтобы отец говорил сделать в отношении второй жены что-то из вежливости. Обычно он требовал к ней должного уважения, но это всегда сопровождалось приказным тоном: «Сделай. Спустись. Иди».

  Однако сейчас эта мелочная фраза окончательно подытожила, что мы все-таки стали чужими и где-то в задворках души, я невольно почувствовала легкое умиротворение — из моей груди неконтролируемо вырвался выдох облегчения, а вместе с ним и невидимые кандалы, связывавшие меня с отцом, вдруг, раскрылись и с металлическим скрежетом упали на светлый палас комнаты.

  Я больше не переживала, что духовно не пересилю отъезд из Москвы, ибо теперь меня не держал и родной отец, а упоминание об Инессе, наоборот, обрадовало и если он назвал только ее имя, значит Виталий не приехал и весь год я проживу одна.

  От запоздалого осознания мои губы непроизвольно почти искривились в ухмылке, но отец снова вскинул брови и я всеми силами сдержалась — хотелось избежать объяснений внезапно появившейся радости. 

  Коротко кивнула, так как выражение протеста все равно ни к чему хорошему бы не привело. Обошла отца, прямоугольный письменный стол, из белого дуба, заваленный ненужными тетрадями и канцелярскими принадлежностями, дубовую дверь, ведущую в гардеробную, и вышла из комнаты.

  Как только оказалась в узком коридоре с серыми обоями, то ощутила как теплые босые ноги соприкоснулись с холодным темным кафелем, устланным по всему коридорному полу, и зацепилась локтем об металлическую ручку-крюк, принадлежавшую дубовой двери, расположенной почти у наличника моей спальни, ведущей в душевую. 

  Я рефлекторно скривилась и потерла ушибленное место. Никогда не любила этот угол квартиры.

  Во-первых, из-за того, что хоть он и являлся самым дальним, слышимость здесь, неважно откуда: из душевой, кухни, гостиной или соседней комнаты — была такой точной, будто я находилась в четырех местах одновременно; а во-вторых, неудобное расположение дверей, оставляли синяки на моем теле всякий раз, как я миновала этот проход, за углом которого располагалась прихожая.

  Было время, когда приходилось доказывать одноклассникам и школьному психологу, что фиолетовые отметины на руках не дело строгости отца, а всего лишь неудачный проект архитектора и как хорошо, что после не единичного прихода в мой дом соответствующих органов, нелепая история завершила свое существование, когда после очередного тщательного осмотра моей комнаты, на выходе психолог сама случайно ударилась о ручку-крюк и, раскрасневшись от стыда, принесла моему отцу наилюбезнейшие извинения и больше в просторах моей квартиры не появлялась.

  Я широкими шагами пересекла коридор. Если для многих семей «лицом» квартиры являлась кухня, куда хозяева приглашали на чашку чая своих гостей, то в случае моей подобная роль отводилась прихожей — просторному помещению без окон, переделанному под уютную и практичную гостиную с коричневым однотонным кафелем на полу, бежевыми обоями на стенах и высоким белым потолком.

  Раньше отец проводил в ней большую часть свободного времени до того, как стал супер крутым и занятым миллионером. Он устраивал здесь семейные вечера с мамой, мной и Мирой. Обсуждал глобальные планы по уничтожению конкурентов, свидетелем которых я как раз-таки и становилась. Вершил судьбы подчиненных... И поэтому обустроил в этой мини-комнате все в строгом минимализме.

  В середине гостиной располагался большой прямоугольный черный кожаный диван с мягкой спинкой. От него с двух сторон напротив друг друга стояли точные его маленькие копии — два широких кресла. На стене царственно парил плазменный телевизор, а напротив него строго по центру не особо выделялся вечно пустующий стеклянный журнальный столик.

  Единственным украшение комнаты отец оставил массивную хрустальную люстру с тянущимися вставками, абсолютно не подходящую деловому интерьеру и больше похожую на роскошь, ошибочно застрявшую между временем викторианской эпохи и былой современностью. 

  Для меня не было секретом, что она находилась здесь не от большой любви отца к горным породам. Наоборот, у него не редко возникало желание заменить ее на более неприметные, но удобные лампы. Уж слишком сильно она бросалась в глаза приходившим коллегам и, вместо решения важных дел по увеличению компаний или закрытию конкурентов, его коллеги, чтобы нарушить воцарившееся напряжение, вставляли неуместные комментарии из разряда: «Александр Владленович, да, их действительно нужно уничтожить, но, Господи, какая у вас превосходная люстра. Прямо глаз не оторвать». А когда бизнес партнеры уходили, он клялся, что снимет ее, но примерно через день-другой передумывал и оставлял на месте.

  Разумеется, ведь эта люстра была нечто вроде приданного мамы и ее свадебного подарка отцу.

  Я с замиранием сердца оглядела гостиную. С правой стороны открывался вход в кухню, а слева вверх, почти в потолок, тянулась квадратная лестница с тяжелыми мраморными ступенями и коваными перилами. За моей спиной высилась дубовая дверь, подобно той, что вела в душевую, эта открывала вход в комнату Мирославы — ныне гостевую спальню. Я почувствовала как моему телу медленно разлились волны спокойствия и умиротворения — Виталия нигде не оказалось. 

  В узком коридоре, примыкающим к гостиной с обратной стороны, я застала только Инессу в окружении пяти чемоданов, больших и черных — такое количество для двоих было весьма мало если они приехали на длительный период. Едва отойдя от массивной входной двери, но не доходя до наличника кухни, Инесса, стоя босиком на кафеле и одетая в строгое черное платье-футляр длиной до колен, с непринужденным лицом вешала длинное красное пальто во встроенный в стену шкаф для одежды. Ее отдохнувший внешний вид ненароком заставил прийти к выводу, что если кому и пошел на пользу брак с отцом, то определенно ей — за время, проведенное в так называемом «медовом месяце», Инесса значительно похорошела и помолодела. Перекрасила волосы и подстригла их до средней длины — они легкими темными локонами свисали к лопаткам и выгодно подчеркивали миниатюрный нос с прямой спинкой и яркую голубизну круглых миндалевидных глаз. Нарощенные ресницы, некогда походившие на летучих мышей, сменились обычной длиной, а вульгарно накрашенные накладные ногти преобразовались в короткий маникюр с бесцветным лаком для ногтей.

  В ярком свете коридора легкий макияж и нюдовая коричневая помада на пухлых губах демонстрировали естественную красоту овального лица, а коричневые широкие брови с едва заметным изломом, подведенные тенями, добавляли холодному и открытому взгляду почти незаметную, но искреннюю высокомерность.

  Завидев меня, Инесса растянула губы в обворожительно белозубой улыбке и с вызовом сверкнула глазами. Я понадеялась, что ее писклявая театральная манера разговора, подсознательно вселявшая одно отвращение, исчезла так же безвозвратно, как и накладные ногти, но когда мачеха открыла рот и произнесла с нарочитой ласковостью высоким, режущим слух, голосом:

— Здравствуй, дорогая, — мои надежды не оправдались. Инесса изменилась только внешне, — жаль, что ты не нашла время встретить нас.

  Внутри меня всю передернуло. Я не одарила ее улыбкой в ответ, только кивнула и хмыкнула, пропустив часть слов мимо ушей.

  Но...

  Дорогая? Никто и никогда не называл меня так. Унизительно. Неужели Инесса, как и тогда, спешила стереть между нами границы, выстроенные не за один год каменной стеной? Однозначно плохая идея начинать с этого первый день.

— Рада тебя видеть, — моя дежурная фраза не искрила дружелюбием.

  В холодном взгляде Инессы промелькнуло удивление.

  Безусловно я была бы счастливее, если бы она оказалась где угодно, только не на пороге моей квартиры, но раз приходилось безвыходно довольствоваться ее обществом, то разумно произнести что-то доброе, пускай и не искренне, но чтобы после потребовать кое-чего взамен.

— Инесса, — начала я негромко, но твердо и уверенно. К этому моменту она любвеобильно принялась разглядывать собственное отражение в зеркальной двери шкафа, но когда я позвала ее, то обернулась и, склонив голову набок, с интересом уставилась на меня — еще бы, за все время нашего знакомства, я назвала ее по имени всего три раза. Дважды на ужине и один раз на свадьбе, когда вынужденно, перед гостями, тараторила поздравительную речь, — давай договоримся, что ты никогда не будешь звать меня «дорогая».

  Ее брови изумленно поползли вверх — явно не ожидала, однако быстро совладала с собой и обиженно выпятила пухлую нижнюю губу.

— Тебе не нравится? — в ее голосе скользнули наигранные нотки сожаления.

  «Оставь эти словечки для отца!» — вздумалось огрызнуться, но я промолчала, вспомнив слова Миры и, вовремя прикусив внутреннюю сторону щеки, тяжело выдохнула.

— В вопросах местоимений я прагматична, — мой ответ был сдержанным и холодным, — но одного имени для обращения достаточно.

  Инесса нахмурилась, поджала губы, но ничего не ответила. 

  Я почувствовала на своих лопатках тяжелый, испепеляющий взгляд и резко обернулась — призрачно бледное и безжизненное лицо отца с легкой улыбкой меня рассматривало.

— Ну-ну, прагматик мой, — с дружелюбностью отозвался он и коротко добавил то, от чего мое сердце пропустило тяжелый и глухой удар, отдавшийся где-то в горле, — с такими качествами тебе непременно следует работать в одном из моих отелей.

  Никогда.

  Отец не сводил с меня глаз, точно выжидал ответа. Я поощрительно кивнула, правда, не его предложению поработать, а моему мысленному отказу. Он остался, удовлетворен и задумчиво поскреб подбородок, а я поняла, что символический обмен любезностями удался и, поскольку Милявского на горизонте не наблюдалось, — тем и лучше значит год, пройдет отлично — то и делать в коридоре было нечего.

— Пожалуй, пойду к себе.

  И в тот самый момент, когда я повернулась боком, несколькими шагами миновала отца и почти ступила в темные объятия неосвещенного коридора, навстречу моей комнате, вдруг резко замерла и напряглась — к моим вискам припала кровь, внутри сжались все органы, во рту пересохло, а дыхание застряло в легких. Я обратилась вся вслух, когда во входную дверь негромко постучали.

  Инесса спохватилась и открыла, а после отошла обратно к зеркалу шкафа, тем самым пропуская кого-то внутрь дома, а я с трудом, будто во сне, не сразу осознала, что мои расчеты прожить в доме только в компании мачехи и отца растаяли как весенний туман под яркими лучами солнца.

  На пороге стоял он.

  Виталий Милявский собственной персоной.

  Против воли, мои губы слегка приоткрылись, а в груди неспешно разлилось знакомое, но приятное и давно забытое тепло. Как будто всего в одно мгновение, я вернулась назад во Францию и вечер нашего первого знакомства.

  Со дня последней встречи Виталий заметно возмужал. Добавил несколько сантиметров в росте и больше не являл собой смазливого юношу с модельными чертами, каким казался прежде. Стоя на фоне внутренней деревянной отделки входной двери рядом с Инессой, доходившей ему до плеч, он казался слишком высоким и широким в спине. Темные волосы средней длины, уложенные в беспорядочную прическу с пробором на бок, как никогда подчеркивали светлую кожу лица, миндалевидные голубые глаза и явную схожесть с матерью.

  Я вновь подумала о том, как на свадьбе отца оплошала и проглядела их с Инессой фамильное родство.

  Открытое лицо Виталия с некогда характерными чертами и холодным блеском в глазах, давно утратило подростковую припухлость и болезненную бледность и приобрело отчетливые остро выраженные черты. Его статный высокий лоб с идеальными ровными широкими бровями навевал мысли о благородстве и интеллекте, линии высоких острых скул, точно заостренные сильнее, резко сходились к волевому подбородку, твердившему о безграничном стремлении к власти. Нос с прямой спинкой и вздернутым кончиком еще отдаленно напоминал о раннем периоде юности, однако теперь таил в себе представление о принадлежности к аристократии. Романтичная линия очерченных пухлых губ, изогнутых в широкой улыбке и пушистые темные ресницы, обрамляющие голубизну глаз, добавляли строгому лицу нотки ранимости и нежности, но стоило взглянуть ему в глаза, я ощутила как мои руки покрылись гусиной кожей.

  Его взгляд был решительным, холодным, пронизывающим до мозга костей. В нем просачивались несокрушимая сила и неизведанная темная глубина, что против воли неодолимо манила, заставляя насыщаться ими, рассматривать вновь и вновь, и в тоже время пугающе отталкивая. Он был жестоким — словно не ведал пощады, резким — точно способен одним взором рассечь воздух, и твердым, как одинокий айсберг в океане под покровом беззвездной ночи. 

  Виталий был сильной личностью без намека на теплоту и я с ужасом осознала, что от его настойчивого взгляда веяло желанием подчинить, проявить силу.

  Он держал в руках пышный букет алых тюльпанов в бумажной, яркой упаковке и лучезарно улыбался, оголив белоснежные ровные зубы и ямочку на правой скуле, но его пристальный взгляд оставался пустым и безучастным.

  Вопреки попыткам казаться бесстрастной и абсолютно спокойной, но не в силах оторвать от него глаз, я почувствовала, как меня бросило в неконтролируемый жар. Мои ноги приросли к полу, а сердце затрепетало так, словно бабочка застряла в груди. Руки вспотели и похолодели кончики пальцев, на щеках образовалось ощутимое, но забытое жжение, а углы моих губ стали широко и непроизвольно расползаться в стороны, и хотя я была уверена, что от прежнего чувства не осталось и следа, все же, поняла, что Виталий единственный человек в этой квартире, кого поистине оказалась рада видеть. 

  Однако пришлось резко совладать с собой. 

  Широко и открыто улыбнуться значило бы не только проиграть стойкости его взгляда, но разом перечеркнуть собственные усилия по уничтожению чувств к нему.

  Я глубоко выдохнула, и мысленно сосчитала до пяти — этому легкому, но действующему приему научила меня сестра, когда эмоции, неважно чьи, брали контроль над ситуацией. Больно прикусила внутреннюю сторону щеки и под нескрываемое любопытство Инессы и пристальное наблюдение отца, ответила Виталию взаимной, но сдержанной и слегка поджатой улыбкой, словно бы принужденно исполняла долг учтивости, а после, сосредоточено перевела взгляд на букет тюльпанов, точно ничто в мире не вызывало во мне большего интереса, чем цветы покоившиеся в его изящных кистях с выпирающими венами и длинными пальцами.

  Но пришлось снова поднять глаза, когда Виталий глубоким бархатистым голосом, от которого мой желудок рефлекторно свелся в тугой узел, произнес негромко, но властно:

— Это, — торжественно протянул цветы и с наигранным дружелюбием добавил, — кажется, твои любимые.

  Я не смогла сдержать улыбки и кивнула.

  Верно. Тюльпаны — мои любимые. Но что он хотел сказать выбранным цветом?

— Насколько мне известно, они символизируют благополучие и счастье, — в голосе Виталия звучала задумчивость. Он не сводил с меня сосредоточенного взгляда и скорее искал поддержку собственным словам.

  Даже несмотря на то, что он искусно лгал, я сделала вид, что поверила ему и вновь кивнула: алые тюльпаны вовсе не символизировали благополучие.

  Они ведали о любви, страсти и восхищении и кому, как не Виталию, расчетливому охотнику за деньгами, это знать.

  Когда под изучающие взгляды отца и Инессы, я медленно и осторожно подошла, то в нос сразу ударил насыщенный знакомый и резкий запах одеколона. Морской бриз. Основанный на озоновых нотках, с ароматами чистоты и свежести, с добавлением легких компонентов хлопка, что невольно вызывали ассоциации с безмятежными волнами под палящими лучами солнца и оглушительной песней чаек.

  Я с легкостью узнавала их из тысячи других — он пользовался ими, когда мы «случайно» столкнулись в лифте — до того, как я узнала, что он приходился мне сводным братом. Их шлейф преследовал меня и после того, как поссорившись с ним, мы разошлись в разные стороны и больше не виделись, а годы спустя эти нотки призрачно чудились мне глубокой ночью, когда просыпалась в холодном поту от его жарких и требовательных поцелуев. Трудно признать, но я ложилась спать преследуемая его образом.

  И вот сейчас, наконец, я ощущала их в полной мере. Вперемешку со сладковатым запахом его тела и грейпфрутовым гелем для душа.

  Не сводя с меня глаз, приподняв уголки губ в лукавой улыбке, он насильно всучил мне цветы так, что от неожиданности я пошатнулась и рефлекторно сделала шаг назад. Виталий хватко кинулся и удержал, по-семейному приобнял за плечи, а после, не смотря на цветы, прижался к моей груди подкачанным торсом — мое дыхание замерло, а по лопаткам тут же пробежал приятный, но нервный холодок. Вскинув подбородок и прижавшись им к его упругому плечу, покрытому кожаной курткой, я неосознанно подметила, что Милявский стал выше меня целую голову.

  Прикрыла глаза и вздохнула как можно глубже, за пару секунд его объятий, пытаясь сильнее впитать в себя дурманящий и влекущий морской запах, как вдруг перед глазами всплыл образ Киры с растрепанными темными волосами и заплаканным лицом. Она стояла на коленях перед Виталием и нещадно билась в истерике, умоляла не оставлять ее, а в мраморных стенах тускло освещенного фойе, эхом раздался его пронзительный и леденящий тон: «Твой отец единственная причина, почему я терпел твое общество. И раз он обанкротился, ты мне больше ни к чему.»

  Я перестала дышать и мне почудилось, что высокий и белоснежный потолок коридора угрожающе навис надо мной и готовился обрушиться на плечи всей тяжестью.

  Я вздрогнула и резко распахнула веки. Виталий, прижатый ко мне, тут же разомкнул объятия. Я отошла назад и заметила, что он продолжал лукаво улыбаться и смотрел на меня исподлобья — его холодные глаза, казалось, силились прожечь во мне дыру.

  Но я больше не верила его улыбке и нарочито добродушному выражению лица, ибо он был все тем же лицемером, с приятной внешностью, способным вызвать доверие. 

  И хуже всего я попала в его сети обмана. Снова.

  В коридоре воцарилась гнетущая тишина. Ни Инесса ни отец не говорили и слова, точно нарочно не пытались развязать подступившую неловкость.

  Я ухмыльнулась — как и много лет назад, вся сложившаяся нелепая ситуация, напоминала немое ток-шоу, где зрители вместо ответов на вопросы, застыв в молчании, безвыходно переглядывались, моля друг друга о помощи.

— Наверное, — ровным голосом отец первый прервал тишину и я, и Инесса рефлекторно на него оглянулись. Я подметила, что его лицо не выражало ровным счетом ничего, кроме легкого удовлетворения, и в этот миг меня переполнило мерзкое ощущение дежавю, где как и два года назад в ресторане, он остался доволен очередным маленьким спектаклем Виталия, — их следует положить в вазу. 

  С годами ничего не изменилось.

  Я сомкнула челюсти и, против воли двумя руками сжав букет, услышала как парящее в коридоре безмолвие прорезал хруст моих костей. Закатив глаза, в ответ я отчеканила так резво и раздраженно, что удивилась сама себе, при этом подметила как в карих глазах отца промелькнул металлический блеск, его пухлые губы сомкнулись в тонкую нить, а лицо, и без того бледное, сильнее побелело от гнева и точно слилось со светлыми стенами:

— Ты прав, — прижимая злосчастный букет, под пристальный взгляд Инессы, — и подозреваю, Виталия — я спешно ретировалась в бок, прямиком в открытые объятия просторной кухни.  

  Отыскать в глухой темноте вазу для подарка Виталия оказалось труднее, чем предполагалось на первый взгляд. На улице из-за двустворчатого окна воцарилась глубокая ночь и, стоя посреди помещения, отдаленно озаряемого ярким светом, падающим из коридора острыми клинками, я прижимала одной рукой охапку тюльпанов, обернутых в шершавую бумагу, а второй безнадежно распахивала дверцы навесных массивных кухонных шкафов серого цвета, что из-за отсутствия света выглядели темнее обычного.

  Я делала это беззвучно, ибо не хотела лишний раз напоминать им о своем присутствии или чтобы кто-нибудь, в качестве «доблестного рыцаря», кинулся в помощь.

  Я миновала очертания электрической плиты, круглого обеденного стола, стульев с высокими спинками и вместительного холодильника с двумя дверьми и тяжелыми ручками, открывая очередные двери ящиков Пандоры, но в итоге на глаза попадались абсолютно ненужные предметы: фарфоровые тарелки, царственные хрустальные бокалы, используемые только по праздникам или для важных гостей. В другом шкафу — чашки с отвратительными синими узорами. По соседству — столовые приборы, отделанные серебром. Этажом ниже — в выдвижных полках, кастрюли из нержавеющей стали, а рядом с ними, выстроенные пирамидой — полагаю, усилиями Миры — огромные чугунные сковородки. Повстречались даже деревянные лопатки в четырех разных видах, но как назло, будто по вселенскому заговору, ни одного намека на вазу или банку, или хоть что-то, во что можно было положить букет, чтобы поскорее от него избавиться.

  Только мусорное ведро, которое я распознала в самом углу шкафа, под прямоугольной металлической раковиной, но, выбросив злосчастные тюльпаны, я понимала, что отец не оценит поступка и устроит скандал, ведь я отделалась от букета, подаренного самим Виталием Милявским! И все равно, что он, Милявский, сделал такой сюрприз из собственных побуждений, а не из уважения ко мне или потому, что скучал.

  А скучал ли он вообще?

  Однако, я так же знала, что, несмотря на прилагаемые усилия, без электричества поиски вазы — дело гиблое. Наверное, такова неприятная ирония жизни, оставить выключатель с наружной стороны кухни, чтобы постоянно возвращаться к нему. К началу.

  Я ухмыльнулась — невероятно! Отец и здесь провел заметную параллель: вопреки продолжительному или завершенному действию, всем живущим в квартире, следовало как в колесе безысходности, устойчиво кружить вокруг своей оси. Я понимала это значение так — независимо от того, в какую сторону по жизни, собирался идти, где бы ни был, все равно вернешься к истокам.

  И тем не менее, вернуться обратно в коридор и включить свет пока там стояли эти трое, расценивалось мной ударом ниже достоинства. Я решительно вознамерилась не покидать кухню пока они не исчезнут в углах квартиры.

  Почему-то меня не отпускала навязчивая мысль, что Виталий или его мать украдкой наблюдали за мной из-за дубового широкого наличника. Снаружи раздался писклявый голос мачехи, а следом — глухие, но твердые шаги. Я боковым зрением заметила как в коридорном проеме пронеслась темная копна Инессы, а кухню вдруг резко озарил яркий свет. С непривычки, я на несколько секунд зажмурилась и рефлекторно прижала к груди тюльпаны — их сладковатый запах впился мне в нос так же нещадно, как и морской бриз Виталия.

  Но если одеколон сводного брата по понятным причинам навевал мысли о далеком острове, окруженном безмятежным океаном, то алые цветы всего лишь наполняли мои легкие приятными и манящими отблесками ранней весны. Я открыла глаза, оглянулась и нахмурилась — почувствовала в животе головокружительную легкость, а сердце точно сделало тройное сальто назад.

  Скрестив руки на груди и еще стоя в кожаной куртке и зауженных брюках, отчего, как и два года назад, ноги Виталия казались худее, чем были на самом деле, он стоял на входе в кухню. Вальяжно прислонившись правым плечом о дверной наличник и, чуть склонив голову на бок, изучающе всматривался в мое лицо — при этом его глаза, на мое удивление, не искрили привычным льдом или неприязнью. Они выражали интерес и что-то еще, отчего я встрепенулась и прищурилась... Радость?

  И чего он пялился? Уголок моей правой брови вскинулся вверх, в ожидании логичных объяснений.

  Его четко очерченные губы тронула легкая, едва заметная улыбка. Он поддался вперед и лишь снисходительным тоном, каким обычно старшие обращались к младшим, низким, бархатистым голосом добродушно заключил:

— Наверное, со светом вазу найти проще, — игриво подмигнул правым глазом и скрылся в коридоре.

  Я, против воли, наигранно фыркнула ему вслед. И вправду, как сама не додумалась, что при ярком свете проще и быстрее отыскать злосчастную вазу, чем стоя в полной темноте?

  Сейчас при искусственном освещении заметила, что подвесные шкафы и длинная столешница в форме огромной буквы «Г», наконец, окрасились в унылый и практичный серый цвет. Свои цветные черты приобрели и выложенная на полу холодная плитка серого цвета, огромное окно, стоявший рядом с ним, двустворчатый холодильник и дубовый круглый обеденный стол, стоявший на одной массивной резной ножке и больше напоминавший стол для переговоров, увенчанный четырьмя стульями с высокими рельефными железными спинками и тонкими, но устойчивыми ножками.

  Иногда мне казалось, что это помещение являлось полным олицетворение недалекого будущего, в котором напрочь отсутствовала яркость цветов и другие радости жизни, а главенством преобладали технологии, созданные людьми, ужасные роботы, способные вызвать информационный конец света, но стоило завидеть висевшее на стене темное плетеное кашпо, с густым и вьющимся плющом, и расположенные неподалеку над электрической плитой на деревянном крючке, ярко красные прихватки и до сознания доходила мысль, что металлические клешни ещё не управляли миром и что вряд ли подобная оплошность произойдёт в ближайшие сто лет.

  Белую фарфоровую вазу с высоким тонким силуэтом и уродливой кобальтовой росписью я откопала там же, где царственно располагалось мусорное ведро и подловила себя на мысли, что это весьма иронично располагать квартирный аксессуар рядом с предметом бытовой необходимости, который поистине предназначался для подарка Виталия.

  Я набрала ледяной воды под стать глазам и сердцу Милявского и бросила букет, бесцеремонно помяв яркую подарочную бумагу, провела указательным пальцем по раскрытому, благоухавшему и гладкому бутону тюльпана и приняла тот факт, что на самом деле даже не взяла бы цветы в руки, но получить очередной упрек от отца, когда два года спустя я пыталась выстроить партнерские отношения и разом перечеркнуть старания из-за двусмысленного плана Виталия, значило бы снова начать сначала и как в круговороте колеса вертеться по своей оси. Так что хорошо если эти цветы с нескромным и случайным посылом — я верила, что выбор цвета был чистым совпадением — станут единственным и последним знаком внимания Милявского и его другие подарки я брать не собиралась, да отвечать на них взаимностью тоже.

  Но раз уж вынуждены какой-то период времени жить вместе до моего отъезда в Лондон, было бы замечательно и мне и ему, во избежание глупых недоразумений, расставить личные границы и, пожалуй, как только уляжется бытовая суматоха, я непременно подам ему идею.

  Вернувшись обратно в коридор, я обнаружила у входной двери только черные чемоданы, выгруженные точно немые, но злобные стражи.

  Приятным шлейфом тянулся морской бриз Виталия, что заключал в объятия, а писклявый голос Инессы, выражавший театральное восхищение отцовской спальне, слышался где-то на втором этаже и там же на потолке отчетливо раздавались шаги. Вполне возможно, что Милявский околачивался рядом с ними и, шлепая на цыпочках, чтобы меня было слышно, я миновала коридор, желая избежать случайного столкновения если вдруг сводный братец отклонился от экскурсионного курса, вошла в свою комнату, выключила свет и заперла дверь, легла на кровать и, затаив дыхание, стала прислушиваться к малейшему шуму и разговорам, что доносились в другой части квартиры.

  Стоило посторонним вдруг, заговорить почти рядом с моей дверью, как показалось, что из-под меня медленно уплывал матрас, а темнота в комнате стала невыносимо тяжелой. 

— Здесь еще одна душевая, — в голосе отца слышался наигранный оптимизм.

  Моя душевая, в которой только я проводила время!

— За этой дверью спальня Кристины.

  Я привстала на локтях и вся напряглась — только не заходите! Умоляю! Уж что, но вторжения в личное пространство я не потерплю!

— А это гостевая спальня, — в коридоре послышалось, как открылась дверь в соседнюю комнату, а по полу в сопровождении гудения ветра прошлись холодные потоки сквозняка и случилось то, чего я неимоверно ожидала, но противилась воспринимать сознанием и почувствовала, как мои пальцы сжались в кулаки, а ногти больно впились во внутреннюю сторону ладони, — Виталий, можешь поселиться здесь.

  Нет! Не может и не будет! Это комната моей сестры и она принадлежала только ей!

— Раньше здесь жила Мирослава, — с воодушевлением твердил отец, — но раз она отправилась во взрослую жизнь...

  Как же, во взрослую! Это он вынудил ее уехать в Париж и заняться семейными делами!

— Можешь переделать все по-своему вкусу, — спокойно заключил отец, нарочито громко, словно хотел, чтобы я услышала.

  Теперь, придется еще и его храп через стенку слушать. Но с каких пор ему позволили знаться ремонтом? Пусть, даже и не думает! Если хоть одна рамка для фотографий не будет стоять на положенном месте, я сотру Милявского в порошок!

— Восхитительная комната, — в голосе мачехи прозвучали свойственные ей театральные нотки.

— Действительно, крутая, — без энтузиазма сказал Виталий, а после добавил то, отчего мои губы невольно расплылись в улыбке, — не думаю, что захочу здесь что-то переделать. Но все равно спасибо.

  Вот и правильно.

— Дело твое, — великодушно прибавил отец.

  В коридоре снова послышалась возня: удаляющиеся шаги и голос Инессы. Кто-то катил чемодан по кафелю — коричневые плитки характерно захрустели под тяжестью колес. За стеной раздался негромкий, низкий кашель Виталия, а затем он расстегнул молнию чемодана. 

  Дверь моей комнаты нагло, резко и с шумом распахнулась, а я вздрогнула и обернулась. На пороге встал отец — его темный силуэт и широкие плечи с подкладкой от пиджака ярко освещались из-за спины светлым ореолом и, хотя я не видела его лица, все же смела предположить, что он не сводил с меня глаз.

  Не трудно догадаться зачем он пришел — оповестить о том, что я и так, знала.

  Он недолго помолчал.

— Ты что, спишь? — его холодный вопрос прозвучал констатацией факта, словно он был убежден, что я спала.

  Но, увы, от осознания того, что призрак из моих фантазий ночует за стеной, я поняла, что теперь со сном будет сложно.

— Что-то хотел? — я глубоко выдохнула.

— У тебя за стеной теперь сосед, — процедил он шепотом, верно, чтобы только я услышала.

  Я ухмыльнулась — еще бы не знать об этом. Сам Виталий Милявский соизволил стать моим соседом. Мне от радости следовало пуститься в пляс?

— В курсе, — апатично протянула я вместо колкости.

— Надеюсь, вы уживётесь.

  Уверена, что нет.

— И ты не будешь ему хамить.

  Но и в ноги кланяться не стану.

  После недолгого молчания, отец, вдруг, с легкостью добавил:

— Виталий классный парень.

  Я прыснула. Классный? Он был прирожденным лжецом и охотником за деньгами как и его мать.

  Но от следующих слов отца, добросовестно брошенных в темноту, я встрепенулась и не глядя на него, зарыла руку в волосы — пора было заканчивать этот неуместный и полностью противоречащий логике разговор.

— Он обязательно тебе понравится.

  Еще чего! Вот как раз «нравится» он мне не должен был.

— Это все? — выпалила я реже, чем ожидала. — Или ты еще о каких-то его качествах хочешь поговорить?

  Я надеялась, что нет. 

  Замешательство отца продлилось какую-то секунду. Может, он хотел привести в пример какие-то утвердительные факты в пользу того, какой Виталий замечательный, но раз я не вступила в словесную атаку, а сокрушенно приняла положение, что этот негодяй теперь моей сосед, то больше отец ничего не сказал и лишь пару мгновений спустя, сухо добавил:

— Ты ведь разделишь с нами первый совместный ужин?

  Я глубоко выдохнула. Разве был шанс отказаться? Конечно он был, но не сегодня на ужине, и не играть радость от их приезда вовсе не значило, что не придётся сделать это завтра утром на совместном завтраке.

  Открыто ощущая в комнате напряженно молчаливое, но твердое выжидание отца, так же как он два года назад, сидя в ресторане во Франции после звонка Гонсалеса, на озадаченный вопрос Инессы «все ли с ним хорошо?» ответил коротким словом, я с нескрываемой безнадежностью в голосе только и добавила:

— Непременно.