Глава 1

«Лицемерие есть комплимент добродетели; 

оно обозначает принципиальное признание нравственной нормы.» 

—Т. Манн

***

  Однажды в детстве я вычитала в одной книжке краткое, но философское изречение о том, что глаза человека – это зеркало его души.

  Сперва подобное высказывание показалось мне, по меньшей мере, нелогичным. Не то чтобы я не верила в чепуху со внутренними зеркалами, но для жизни в двадцать первом веке она звучала противоестественно и нелепо, а в совокупности с наукой, отрицающей любое существование души или загробной жизни, скорее и вовсе вызывала шквал внутреннего негодования: как можно смело утверждать, что два цветных радужка, через которые человек смотрел на мир, отражали его глубинные секреты? 

  Однако будучи уже подростком шестнадцати лет, всего одна встреча заставила меня прийти к осознанному выводу, что утверждение ныне покойного мыслителя, все-таки оказалось правдой. Если человек со внешностью ангела, на первый взгляд кажется невинным созданием, живущим на грешной земле, то достаточно посмотреть ему в глаза — и вот, ты убежден, что видимость сладко обманчива: небесный ангел предстает тем, кто есть на самом деле: сущим дьяволом, запертым в обаятельно красивом теле.

  Появление в моей семье мачехи и сводного брата не предрекало ничего хорошего. Неизвестно как и почему пришла к подобному выводу — наверное, настойчиво предупреждала интуиция — в тревожных случаях она ни разу не подводила. 

  С Виталием Милявским мне довелось увидеться всего три раза. В первый — на торжественном мероприятии по случаю свадьбы отца. Мы ненароком столкнулись в зале торжеств, у массивного дубового стола, увенчанного белоснежной скатертью и ломившегося от самых разнообразных миниатюрных угощений, начиная с тарталеток и канапе, и заканчивая декоративными видами изделий, вызвавшими сомнительное заверение в их съедобности.

  Возвращаясь в прошлое, сейчас, я все чаще убеждаюсь, что в тот вечер Виталий подошел к столу неспроста. Он хитроумно разведывал вражескую обстановку, но без каких-либо представлений о его персоне и подозрительных мыслей о нем, тогда я лишь приняла парня за очередного представителя золотой молодежи — наследника одного из приглашенных гостей. И, в целом, не промахнулась — он взаправду был таков. 

  Вначале, оказавшись рядом со мной, он не проронил ни слова. Я бы и не заметила его, — излишне погрузилась в разглядывание пузырьков шампанского, усиленно всплывавших со дна моего хрустального бокала, и безнадежно лопавшихся на его вершине — но меня заставило отвлечься ощущение пристального наблюдения, появившееся внезапно — кто-то образовался рядом и не спускал внимательного взгляда с каждого моего движения. 

  Обернувшись от любопытства, первое, с чем я столкнулась, были глаза. 

  Голубые. Бездонные. Манящие. 

  Они казались безмятежными калейдоскопами небесного рая: чистыми и глубокими, как небо ранним утром, и в тоже время, холодными и отталкивающими, точно воды Тихого океана, покрытые тысячами кристалликов льда. 

  Мы несколько минут стояли молча — разглядывали друг друга. В те мгновения почудилось, что время вокруг замерло, словно в целом мире мы остались одни. Где-то вдали затихла медленная и непринужденная мелодия оркестра, смокли негромкие голоса гостей, исчезли их дорогие наряды и блестящие побрякушки, погасла массивная люстра из горного хрусталя, а свадебная зала, украшенная роскошными предметами мебели прошлых эпох, превратилась в невзрачную комнату. 

  Я не сомневалась, что на нас взирали все, кто стоял в зале: официанты, сновавшие меж гостей с серебряными круглыми подносами, переполненными бокалами с шампанским; молодые гости, сидевшие за столами; их родители, что пытались совершить между собой удачные сделки, и по выгоднее «продать» собственных чад; отец и его новоиспеченная невеста Инесса, окрыленные радостью совместного бытия; и даже музыканты, излагавшие неспешную музыку — и те с интересом на нас посматривали. 

  Но для меня все это не имело никакого значения.

  Кроме его глаз. 

  Я созерцала их, не в силах пошевелиться и заговорить – желала запечатлеть в памяти каждую, даже самую маленькую деталь, чтобы после воспроизвести на листе, в той исключительности и красоте, какую не смогли передать ни одна ручка, карандаш или краска.

  Очевидно, мой пытливый взгляд не ускользнул от его внимания — на выразительном лице промелькнула тень робкой улыбки и оголила на правой щеке глубокую ямочку. Незнакомец повел широкой темной бровью и, с вызовом приподняв полупустой бокал искрящейся светлой жидкостью, средним и указательным пальцами элегантно поднес его ко рту и пригубил, а миг спустя я неловко пошатнулась. Ослабленно придерживая хрусталь подушечками пальцев, он свободной рукой ловко ухватился за мою правую ладонь, учтиво поклонился и, с аристократической гордостью, произнес негромким, но уверенным голосом: 

— Позвольте представиться, меня зовут Виталий Милявский, — и, подобно настоящему английскому джентльмену, поцеловал тыльную сторону моей руки. 

  Виталий выпрямился. Стоило ему вновь украдкой взглянуть на меня и я почувствовала, как по моему телу разлилось незнакомое, приятное тепло, а сердце забилось чаще и быстрее — точно затрепетала бабочка. 

  Он бережно опустил руку, мельком задержав пытливый взгляд на запястье, а точнее на жемчужном браслете — утреннем подарке отца — но больше не проронил ни слова. Лишь принялся изучающим взглядом осматривать мой торжественный наряд: темно-синее атласное платье в пол, затененное полупрозрачной накидкой с блестками, словно темное, безоблачное небо, усыпанное мерцающими мириадами звезд. 

— Вы здесь одна? — с характерной долей очарования поинтересовался Виталлий, когда между нами воцарилось неловкое, продолжительное молчание. 

  Я хотела ответить или представиться, однако неиссякаемые потоки воздуха застряли в горле тяжелым комом и мои намерения произнести хоть слово, отчего-то, улетели далеко за пределы разума. 

  Чтобы не создать впечатление девушки, окончательно потерявшей способность говорить, я с деланным усилием опустила взгляд в белый мраморный пол и утвердительно кивнула. Ведь не было необходимости размышлять над соответствующими пояснениями, что и без того открыто витали в воздухе: в толпе людей, приглашенных отцом, мне не повстречался ни один знакомый, а единственная личность, которая кроме меня имела к этой вакханалии семейное отношение — старшая сестра, Мирослава, предупредила о возможном опоздании. 

  Получалось, что одинокий кивок служил ответом на все подобные вопросы гостей, заданные сочувственным тоном: Милявский, к слову, оказался четвертым, кто силился продолжить нелепую беседу.

  Но по сравнению с другими преследователями, именно с Виталием я хотела вести разговор. Правда, не знала о чем: любая ненавязчивая и подходящая тема, что вертелась в голове, будь то кино, музыка или искусство — звучала примитивно, и неинтересно, как у британцев, заполнявших неловкую тишину пересудами о погоде. 

  Потому, я продолжала хранить безмолвие, в глубине души надеясь, что Виталий имел опыт в общении со сверстниками больше моего, и что ему не составит усилий отыскать необходимые слова для продолжения светской дискуссии. 

  Правда, несколько мгновений тишины, нарушаемой назойливым плачем контрабаса, скрипки и негромкими, деликатными переговорами гостей, заставили меня скользнуть глазами по Виталию и убедиться, что мои домысли тянулись в ином направлении: его лицо, искаженное неизъяснимым равнодушием, и безразличный взгляд, блуждающий по залу — открыто пояснили о незаинтересованности в обсуждении со мной. Означало это только одно: чтобы я не произнесла, Виталий не окажет тактичной отзывчивости или вовсе ускользнет от ответа.

  И как будто в подтверждении моим догадкам, Милявский рассеянно оглянулся по сторонам. Стоило ему приковаться взглядом к чему-то расположенному за моей спиной, как он участливо улыбнулся. На его щеке вновь выступила глубокая ямочка, однако, не удостоив меня и мимолетного взгляда, он уважительно поклонился и ушел. Молчаливо растворился в пространстве так быстро, что я не заметила в какой стороне следовало его искать. 

  А уже позднее, при рассмотрении собственных эскизов его портрета, я подловила себя на удручающей мысли, что в Милявском не оказалось ничего приметного: он был хорошо сложен, имел высокий рост и широкую линию плеч, но слыл типичным обладателем утонченных пропорций модельного лица — высоким лбом, острыми скулами, четко очерченным контуром пухлых губ, волевым подбородком и носом с прямой спинкой, заканчивавшимся симпатичным, вздернутым треугольником. Мне даже не запомнились его одежда и прическа, с которыми он явился на свадьбу отца – только удлиненные темные пряди, обрамлявшие открытое лицо. И парфюм. Воздушный, едва уловимый. От него веяло нотками прохлады и свежестью морского бриза. 

  Может, если бы тогда я была осторожнее и не подпустила бы Виталия близко, то сумела бы справиться с наплывом неуправляемых чувств и не видела бы в нем ангела, спустившегося с небес и захватившего в плен мое сердце. Но тогда, на вечере отца, при одной мысли о Милявском мои губы самопроизвольно кривились в улыбке, а на щеках подступало неизвестное жжение. 

  По прошествии долгих двух лет, где Виталий, вероятно, с легкостью уже позабыл обо мне, мельком проскальзывала единственная обреченность, которую я все-таки уразумела: не могла не думать и не рисовать ничего другого, кроме его бездонных глаз.

  Пожалуй, с твердостью сказала бы, что они являлись самой лучшей и, в тоже время, худшей его чертой. 

  Я не задумывалась, что подростковая влюбленность окажет весьма неприятные последствия.

  Мирослава, пришедшая в середине свадебного торжества отца, ничем не отличалась от призрака на собственных похоронах. Она была одета в длинное красное платье, увенчанное в области лифа серебряными драгоценными камнями. Неудачный наряд резко контрастировал с ее болезненной бледностью. Неловко придерживая двумя руками высокий, полупустой бокал с шампанским, она стояла в конце зала и рассматривала гостей печальным и отсутствующим взглядом. 

  Спешным шагом подходя поближе к сестре, я подметила почти незаметные, но небрежные детали ее внешнего вида: уставшее лицо, почти лишенное макияжа, ассиметричная укладка на длинных, прямых волосах, представлялись верхом возмутительной неаккуратности, точно наспех подвели глаза черной подводкой, придали плоским губам розоватый оттенок и накрутили пряди, что теперь непропорциональными темными волнами спадали на хрупкие плечи. 

  Вначале, я подумала, что напускная невнимательность Мирославы к внешности, своего рода невидимый, но продуманный саботаж. Она специально не хотела выглядеть сногсшибательно, потому что не одобряла абсурдное решение отца жениться на секретарше. Я не могла ее винить — сама отдала бы предпочтение находиться где угодно, лишь бы не здесь, в зале. И не терпеть с натянутые улыбки на лицах, глупые и лживые поздравления гостей. 

  Однако мои соображения оказались не только далеки от реальности, но и на самом деле были весьма трагичны.

  Когда на мой удовлетворенный кивок, что план сестры замечательный, хоть и не успешный, так как остался отцом не замеченным, раз он все-таки не отменил свадьбу, Мирослава лишь коротко покачала головой и, сосредоточенно глядя на мой жемчужный браслет, прошептала одними губами:

— Я порвала с Лоренсом.

  От неожиданности мое сердце пропустило глухой и тяжелый удар, а в горле встал неприятный комок – на пару мгновений будто потеряла способность думать и только приоткрыла рот, как из груди невольно вырвался стон удивления, мгновенно рассеявшийся в медленной музыке струнного оркестра.

  На нас тут же с любопытством оглянулся, стоявший неподалеку, лысый мужчина с мясистым лицом и маленькими, черными глазами-бусинками, одетый в темно-коричневый костюм-тройку и надменно державший в правой руке наполненный бокал с шампанским. 

— Пожалуйста, — испуганно встрепенулась она, оглядываясь. — сделай лицо попроще. Иначе нам не избежать навязчивого внимания гостей. 

  Я недовольно скрестила руки — меня удивил и одновременно разозлил тот факт, что сестра больше переживала об общественном мнении, а не о том, с какой легкостью вычеркнула из жизни человека, в ком души не чаяла и с которым через четыре месяца собиралась отправиться под венец. А после, как это ожидалось многими, жить долго и счастливо. 

— Ну и что! — жестко воскликнула я.

  Получилось весьма громко: на нас оглянулся не только лысый мужчина, но и две женщины, что тихо и без выражений чувств переговаривались в стороне противоположной от него. Одна была невысокой, похожей на эльфа, с маленьким лицом, испещренным морщинами, с рыжей копной волос и изумрудными глазами. Другая — возрастом едва ли моложе: высокая брюнетка с пронзительным карим взглядом, острыми чертами лица и мелкими кудрями, собранными на макушке грубой заколкой. Обе они одарили нас явным недовольством и незамедлительно скрылись в толпе. 

— Не заставляй меня пожалеть о том, что я с тобой поделилась, — дрожащим голосом пробубнила Мирослава. — Контролируй свои эмоции. Им, — она мельком обвела гостей взглядом. — ни к чему знать о моих неприятностях. 

  Неприятности? Это вовсе не неприятности, а сущая катастрофа! 

  Я вскинула рукой, но продолжила, тише: 

— Серьезно? Думаешь твоя нездоровая бледность не вызывает у них сплетни?

  Мирослава сделала небольшой глоток из своего бокала и после перевела дыхание. Я услышала, как медленная музыка струнного оркестра, расположенного на помосте, незаметно сменилась другой, почти такой же. Правда, на сей раз, в отличие от скрипки, режущей слух, ведущей партией преобладало уныние виолончели.

— Пускай так, — с притворным безразличием ответила сестра, смотря в пол. — но они не подойдут и не спросят. Никто не хочет обзавестись клеймом СНИ, — на мой вопросительный взгляд, она быстро пояснила — «Сборщика неподтвержденной информации». 

  Склонив голову на бок, я высокомерно цокнула: конечно, каждому богачу, кто находился в зале, имиджи семьи был дороже всего. 

— В этом и кроется суть беседы на светских вечерах, — непринужденно продолжила она, но в голосе послышались скрытые, дрожащие нотки. — Люди не интересуются проблемами других, пока это не становится всеобщим достоянием. 

  Я не ответила. В чем-то сестра была права: пышный раут — не самое подходящее место для выяснения отношений. Большинство гостей приходилина такие вечера для демонстрации именитых нарядов и драгоценностей, слегка выпить и провести пустую беседу или, возможно, обзавестись новыми знакомыми. Но в остальном — никого не интересовали скандалы. Разве что, после официального освещения прессы. 

  Но даже если сейчас гости намеренно делали непричастные лица, это не означало, что завтра, поутру, они не обсудят ее болезненный внешний вид.

  Мирослава, поджав губы, улыбнулась и украдкой взглянула на меня. И тут, я поняла, что как бы сильно она не старалась сдерживать чувства и изображать естественность в поведении — глаза не способны были лгать, и ее подавленный, задумчивый, грустный взгляд только подтвердили мои мысли. Она переживала о расставании, ведь любила Лоренса самой чистой и преданной любовью, какая могла существовать на земле. От новости, что они расстались мне и самой стало не по себе. Однако, я не сомневалась, что если кто и виноват в произошедшей ситуации — так это он.

  Непременно.

— Что произошло... — осторожно спросила я, прикусив внутреннюю сторону щеки. Не хотелось ранить сестру еще сильнее. — Между тобой и... Лоренсом?

  Мирослава устало выдохнула и потерла правый висок указательным пальцем. Ненавязчивая музыка оркестра медленно сменилась, но оказалась схожей с предыдущей — главной партией снова стала скрипка. Краем глаза я заметила как официант, державший в руках круглый, пустой поднос из серебра, ловко пролавировал между Мирославой и лысым мужчиной в костюме-тройке, лицо которого повернулось в нашу сторону, а черные, забегавшие глазки, искрящиеся любопытством, намекнули на то, что он был бы не против послушать о семейном скандале. 

 Сестра напряглась. Ее челюсть сжалась.

  Двусмысленно поведя бровью и, позабыв о светской деликатности, она испепеляющим взглядом уставилась на мужчину в упор. Он этого явно не ожидал и, после пару секундного зрительного контакта с ней, недовольно фыркнул и отвернулся.

  Я издала глухой, сдержанный смешок. Похоже, отцовские знакомые — сплетники не дадут нам спокойно поговорить. 

— Расскажу об этом после вечера. Обещаю, — обнадеживающе ответила она и судорожно сглотнула. — Но и ты мне тоже кое-что обещай. — я подозрительно прищурилась. — Что не расскажешь об этом отцу. 

  И я почувствовала, как мои зубы непроизвольно заскрипели, а наманикюренные ногти больно впились во внутреннюю сторону ладони: как можно о таком умалчивать? Во-первых, Лоренс был главным держателем акций отца. Во-вторых, почти считался членом нашей семьи, обедал с нами за одним столом, неоднократно ездил в отпуск, помогал в организации различных мероприятий — моего дня рождения, похорон мамы и даже второй свадьбой отца. Папа относился к нему, как к собственному сыну и если Лоренс хоть как-то виноват, то он должен был непременно об этом знать! 

— Кристина, — всерьез добавила сестра, хмурясь, и напряженно глядя на меня исподлобья. — это не шутки. Сама во всем разберусь. 

  Я почесала затылок — была полностью уверена в ее силах. Как управляющая отелем, Мирослава с легкостью улаживала дела. Пускай и не сердечного, а больше делового характера. Но вопрос, стоял в другом:

— Что ты скажешь отцу? — я в сомнении поскребла подбородок. — Он слишком много надежд возложил на вашу свадьбу. И, рано или поздно, как бы ты не старалась это скрыть, он придет в ярость. Больше чем я. 

— Знаю, — она нетерпеливо забарабанила ногтями по хрусталю. — явно нервничала. — Потому и прошу тебя не вмешиваться. Наши отношения с Лоренсом не будут помехой отцовскому бизнесу. Я улажу этот конфликт с наименьшей степенью риска...

  И снова глупая забота о других. Я шумно выдохнула. И вдруг неосознанно представила: если бы оказалась на ее месте, смогла бы сохранить холодный и расчетливый ум? Переживала бы за юридические нюансы отцовского бизнеса или просто уничтожила бы Лоренса и скинула его труп в океан? 

— Ладно, — я закатила глаза. — по окончанию вечера жду тебя в фойе отеля. Там мы поговорим. Отец не разрешит мне бродить одной по ночным улицам Парижа, точно как и остаться у тебя ночевать. Но ты доберешься до квартиры на такси и без лишних свидетелей. 

  Сестра поощрительно кивнула и в уголке ее губ мелькнула легкая улыбка, на этот раз достаточно искренняя. 

— Неужели и в тебе просыпаются задатки управляющего?

  В ответ я лишь закатила глаза и презрительно фыркнула: никогда не видела себя в роли отцовской пешки и сомневалась, что в будущем пойду по семейным стопам. 

— Нет. Просто интересно следует ли копать для Лоренса яму в лесу.