0| «Этот мир ужасен, несмотря на всю свою пользу»

И конец может стать началом. Для неё так и случится. Она чувствовала это — сбивчивый ритм сердца, которое билось в такт с чужим миром. Складывалось впечатление, что сердце стучит в такт с чужеродным миром, где каждый камень и каждая трещина знали о её присутствии. Город, весь мир дышал; каждая пылинка, кружащая над руинами и величием.

Спешные шаги поглощались пустынной округой, где обманчиво казалось, будто никого нет, но всюду прятались опасные тени. Этот мир пугал и в то же время завораживал хищной красотой. Пронизывающие вены растения пульсировали, а трещины, что были всюду, шептали имя — возможно, она его забыла.

Мир погряз в давящей тишине забвения, где каждый вздох означал жизнь, а каждый выдох — смерть. Тяжёлый воздух дурманил, был пропитан озоном, пылью и зловонием гниющих растений. Ветер — единственный хозяин руин покинутого мира — поднимал пыль, как прах мира. Он, казалось, кружился вокруг девушки, тихо насвистывая мелодию погибели.

Каждая вещь и обломок хранили свою историю, безразлично наблюдая за девушкой, что стирала рваным, грязным рукавом кровь с губ, пахнущую алхимическим серебром. В отражениях стёкол она видела ту, что не оставляла. Привидением прошлого следовала по пятам, повторяя движения.

— Неужели здесь я и умру? Папа… — уже привычно шептала девушка вслух, не замечая. В пустом взгляде угасала жизнь.

Ослабшая, она шла из последних сил. Ноги ныли от усталости. Этот мир её не отпустит. Он насмехался над ней, продолжая напоминать о сделанном выборе. Внутри грел огонь болезни. Спазм заставил сгорбиться. Девушка, хрипя и кашляя, пыталась вдохнуть спёртый воздух.

— Помню… — шептала она, та, кто не знала более своего имени, но знала виновников своих страданий.

Всегда ей давали иллюзию свободы, а на деле выбор делали всегда за неё. Вместо неё выбрали устраивающую всех жертву. Заставили исправлять чужие ошибки, чьи-то давние просчёты.

— Лжецы… — слово, сорвавшееся с губ, показалось ей неоспоримым, верным в мире абстракций. — Лжецы… Все…

Одиночество не было её врагом, но другом тоже не являлось. Раньше. Теперь же давило своим безмолвием, угрожая раздавить последние частички её личности. Её «я», которое тонуло в небытие.

На ржавой железной части транспорта, покрытой плесенью, красовалась странная для девушки надпись: «Приговор: смерть». Стоило моргнуть — и та исчезла.

«— Схожу с ума?» — никто не ответит. Все запоминали её падение.

Сознание стало путаным, а мир плыл в глазах; плясали тёмные пятна. Ладони и колени саднили от столкновения с мелким щебнем. В такие моменты истощённый разум стремился почувствовать запах химикатов и старой бумаги, почувствовать обманчивую безопасность.

На грани девушка увидела в куске стекла слишком чёткое отражение ребёнка, что держал игрушку. Девочка, которая умерла в раннем возрасте. Смотрела с жалостью.

«— Бедная я…» — подумала девушка, закрыв глаза.

Она оказалась наблюдателем. Стояла в стороне и смотрела за событиями прошлого.

Девочка, стараясь не шуметь, вошла в кабинет отца, что сидел за столом и был слишком занят работой. Подойдя к нему, она стала внимательно наблюдать за каждым его движением. Рукава белого халата были испачканы в чём-то непонятном ребёнку.

— Тебя снова не пустили к матери? — спросил мужчина, не оборачиваясь.

Знакомый запах трав наполнял кабинет отца. Он был с ней всегда, когда девочка боялась.

— Да, — подала слабым голосом девочка, сильнее сжимая в объятиях потрёпанного плюшевого зайчика.

Отставив колбы, он обернулся. На лице его мелькнула тень горечи и усталости. Вымученно он улыбнулся. Девочке показалось, что отец постарел на несколько лет.

— Не бойся, солнце. Я поговорю с ними, но постарайся не ходить в ту часть особняка, хорошо? — девочка с неохотой кивнула, и напряжение, камнем давящее на опущенные плечи, исчезло у мужчины.

Сколько бы он ни старался защитить свою дочь от остальных, ничего не менялось. Слуги продолжали плохо относиться к девочке, считая её воплощением несчастий. Он старался всё исправить.

— Папа, когда мне можно будет играть с другими детьми? И с сестричкой? — осторожно поинтересовалась девочка, на что мужчина устало вздохнул.

— Скоро. Очень скоро. Обещаю. Потерпи ещё чуть-чуть. Клянусь, я найду способ всё исправить. Подожди. Хорошо? — голос мужчины прозвучал как клятва, которую он давал в первую очередь себе. Любой ценой.

Отчаянное желание защитить дочь от всех проблем и обстоятельств закрывало ему глаза на всё, что стало причиной ещё больших проблем. Мужчина достал торт, что был для дочери, и сжал её ладони в своих руках.

— С днём рождения, солнышко. Тебе уже целых семь лет. Я буду защищать тебя, моя звёздочка. Скоро всё изменится. Я уже близок к прорыву.

Она радостно крикнула и крепко обняла отца, чувствуя, что ему можно доверять. Безопасность, которая была только рядом с отцом.

Тускнея, воспоминание стало превращаться в кошмар. Отец превратился в тень, что хохотала звуком ржавых шестерёнок.

Реальность вырвала девушку грубо, без жалости. Воспоминание медленно отступило, растворилось, как дым. Девушке хотелось рыдать от беспомощности, чувства предательства, душевной боли. Эта мимолётная вспышка из прошлого оставила острую, режущую обиду.

«— Ты говорил, что защитишь, папа…» — ей захотелось, чтобы эти воспоминания исчезли снова и больше не ранили.

Внутри что-то дрогнуло. Надежды не осталось. Нечто горькое, едкое, иного рода. Обида, копившаяся годами, позволяла пробраться чужеродному. На месте веры в чудо вырос лёд. Чёрный и безжалостный.

Рядом раздался знакомый хохот. Вздох резал горло осколками разбитого зеркала. Граница не говорила — она вгрызалась в саму суть девушки, ещё больше заставляя страдать. Ломала. Переписывала суть и поглощала.

В очередной раз девушке пришлось убедиться в правильности суждений отца: «Этот мир ужасен, несмотря на всю свою пользу». И сейчас она была одна. Помощи было ждать неоткуда. Она чувствовала — болезнь скоро сгубит ослабшее тело.

— Нет. Ещё рано… нельзя… умирать… страшно… — говорила в отчаянии себе, чувствуя, как кашель снова душит. Гнев и обида сжигали остатки хорошего, что сгорало в душе. И это пламя было её внутренним голосом.

Девушка поднялась. Граница никогда не отпустит того, кто живой и сдавшийся. Пошла вперёд, туда, куда вёл ветер, неся очередную вырезку из прошлого. Тот момент, после которого воспоминания превратились в смесь непонятного. Снова она была безмолвным наблюдателем.

Отец взволнованно ходил из одного конца комнаты в другой. Он не понимал, что и в какой момент пошло не так. На кушетке с закрытыми глазами, неподвижно лежала девочка, всё также обнимая потрёпанного плюшевого зайчика. На нём виднелись засохшие капли крови — симптомы болезни, что убила её.

— Папа, почему сестричка не просыпается? С ней ведь всё будет хорошо? — с надеждой спросила другая девочка, вторая дочь, не осознающая происходящего. Здоровая.

— Конечно. Ей просто нужно немного отдохнуть. Она проснётся, не волнуйся. А потом вы поиграете. Ты ведь веришь папе? Иди пока побудь с мамой. Она будет переживать. Ты же не хочешь, чтобы мама волновалась и кричала?

— Не хочу.

Мужчина провёл дочь до двери. Как только та переступила порог, он заперся в своём кабинете, погрузившись с головой в работу.

Сомнения насчёт правдивости этих воспоминаний были сильными. Боль не уходила. Казалось, что Граница говорит с ней на ином, неизвестном Стражу языке — через страдания. Они превращались…

— Во всём виноваты вы! В каждом моём вздохе! В каждой минуте боли! Ненавижу! Клянусь, что если вернусь, они все поплатятся за то, что обманули! Я отниму у вас всё! Как и вы у меня! — в крике не было слёз. Одна решимость. Она жаждала мести.

Несчастная слушала шепот, что звучал звоном цепей. Не боялась девушка больше взгляда тени. Не пугал её и холод ледяной воды. Всё, что угодно, лишь бы покинуть «Границу», наполненную тайнами, загадками, и отомстить. Девушка шла туда, куда не смела вступать нечисть. Мир позади затаил дыхание. Тьма уже раскрыла свои гиблые объятья.