Глава 11

11   Я лежал в горячей ванной в президентском номере отеля «Голд». Мне принесли шампанское и фрукты. Я зажег свечи и погасил свет, чтобы снять солнцезащитные очки. Раздевшись, ддумал, что вновь превращусь в самого себя — двадцативосьмилетнего брюнета с тонкими губами и выразительными скулами. Но я остался худощавым блондином сопляком.   Через полчаса я вышел из ванной. Я бы мог проваляться там целый день, лишь изредка добавляя горячей воды. Но время моего пребывания на Земле ограничено, поэтому я не стал долго засиживаться. Закутавшись в банный халат предложенный отелем, я прошел в гостиную обставленную мебелью в стиле русский ампир. Задержался я там не больше секунды. Меня интересовала спальня. После десяти лет проведенных на жестком узком матрасе без постельного белья я медленно подошел к огромной двуспальной кровати, боялся, поторопись я и она раствориться словно мираж. Затаив дыхание я присел на край матраса бережно провел ладонью по жаккардовой ткани покрывала. Вытянувшись на нем, прилег на мягкие подушки. Я готов был расплакаться от счастья, возможности не только полежать на такой кровати, но и просто прикоснуться к ней.   В мои планы не входил сон даже на такой роскошной кровати как эта. Но расслабленное горячей водой тело в сумме с шампанским сделали свое дело. Я заснул поверх покрывала в халате и тапках.   Мне снилась плантация с твердой, утоптанной землей и истертые в кровь руки. Вздрогнув, я проснулся. Меня трясло так, что постукивали зубы. Трясло не от кошмара, к подобному я уже привык. Трясло от холода. В спальне работал кондиционер, настроенный на отметку двадцать. Я не смог выставить температуру теплее. В моей жизни до смерти кондиционеры были куда проще. Да и вряд ли он в состоянии поддерживать температуру в сорок градусов, ведь его основная задача охлаждать, а не нагревать воздух.    Я влез в «человеческий костюм», полностью застегнул толстовку.   На улице светало и я, чертыхаясь, позвонил на ресепшен с просьбой вызвать мне такси. Затем наскоро умылся и спустился вниз.   В холле чесы показывали пять утра. До моего возвращения в ад оставалось девятнадцать часов.   Город еще спал. Машин практически не было. Водитель, постоянно зевая, плелся как черепаха и я несколько раз просил его поторопиться.   — Извините… — в очередной раз обратился я к водителю, зевающему в кулак.   — Да успеешь ты, — решив, что я опять попрошу его прибавить скорости, перебил меня водитель.   — …У вас не найдется листочка бумаги и ручки? — пропуская его слова, мимо ушей спросил я.    В договоре было сказано, что при попытке заговорить с кем-либо о моей прошлой жизни, смерти или пребывание в аду я временно утрачу дар речи. Я не мог придумать, как объяснить жене, кто в действительности девятнадцатилетний угловатый блондин. Поэтому наивно полагал, что смогу  описать ей всю ситуацию на бумаге.   — Посмотри в бардачке, — отозвался водитель. — Да, вот из этого блокнота можешь вырвать лист, — добавил он, мимолетно взглянув в мою сторону, когда я нашел блокнот скрепленный пружиной и просунутый в нее карандаш.   Я вытряхнул карандаш из пружинки, открыл блокнот. Первые листы исписаны мелким, неразборчивым почерком.    Водитель покосился на меня, желая убедиться, что я не пытаюсь расшифровать его каракули.    Я  перевернул блокнот, открыл его с конца. Над чистым листом занес карандаш и замер. Что мне написать? «Привет Катя я твой покойный муж Кирилл, прибыл на землю в отпуск повидать тебя»? Или написать какие-то сокровенные детали совместной жизни, о которых знали только мы с женой? Испустив тяжелый вздох, я стал постукивать не заточенным концом карандаша по блокноту, не в силах придумать ничего подходящего.   — Ты куда торопишься? — раздражаясь, поглядывая на мои пальцы заставляющие карандаш биться о блокнот, спросил водитель.   — К жене, — признался я.   Водитель смерил меня взглядом.   — Рано ты женился парень, — посочувствовал он.    Глядя на его профиль, я заметил, как изменилось, осунулось его лицо. Полузакрытые глаза устало смотрели на дорогу, но мысли его прибывали где-то далеко отсюда. Я видел как он, возвращаясь, домой скидывает туфли и кладет ключи на тумбочку в прихожей. Как жена пилит его каждый день из-за нехватки денег, апеллирует детьми. Как он, проспав четыре, пять часов выходит во вторую смену, лишь бы не видеть и не слышать истеричку жену.   Я уткнулся в блокнот. Грифель карандаша заскрипел по бумаге.    Я написал всего лишь два слова, которые должен был сказать жене десять лет назад, но так ни разу не сказал. Поставил точку и вырвал лист. Сложил его пополам, убрал в задний карман джинсов. Затем засунул карандаш в пружинку и вернул блокнот в бардачок.   Водитель остановился в заставленном машинами дворе. Я наклонился к лобовому стеклу. Дом, где я жил последние годы своей жизни до смерти благодаря капитальному ремонту, выполненному сравнительно недавно, преобразился и изменился.    Окна гостиной и кухни моей квартиры выходят во двор. Я смотрел на них, как делал это при жизни, возвращаясь, домой из ночного клуба, пытаясь разглядеть свет, падающий из коридора или стройный силуэт жены у окна. Когда я замечал ее у окна, я прикладывал все силы, силясь пройтись от такси, до подъезда, не шатаясь. Но чем больше я старался, тем хуже шел. Помню, однажды желая произвести на жену впечатление, я перестарался. Деловито засунув руки в карманы и откинув голову назад, я налетел на скамейку. Руки из карманов я вытащить не успел. Так и полетел ничком на асфальт, пробороздив его подбородком. В состоянии далеко от трезвого, я с трудом поднялся на четвереньки, когда из подъезда выбежала взволнованная жена, наблюдавшая сцену моего падения из окна. Я хорошо помню, как тряслись ее руки, когда она помогала мне подняться. А заметив кровь на моем лице, и вовсе заплакала. Глядя на слезы, катившиеся по впалым исхудавшим щекам, я испытал жалость к жене и отвращение к самому себе.   — Что? Не туда приехали? — спросил водитель.   — Туда, — я оторвался от окна.    Расплатившись с ним картой, вышел из машины. Прохладный воздух обдал лицо, вызывая легкую дрожь по всему телу. Я попытался застегнуть, толстовку плотней, но обнаружил, что она и так уже застегнута под горло.  Тогда я накинул капюшон в надежде согреться.   Небо начинало прояснять. Темнота сменилась предрассветными сумерками. Погасли фонари. Большинство окно оставались темными, но в нескольких уже зажгли свет. Я присел на железный выкрашенный голубой краской заборчик, идущий вдоль детской площадки. Окна моей квартиры оставались темными, и я решил немного подождать.    Я представил жену в короткой ночной рубашке на тоненьких бретельках. Ее гладкую пахнущую кофе кожу. Она обожала запах кофе, и у нас на полочке в ванной всегда стоял гель для душа с нарисованными кофейными зернами. Ее тонкую чуть вытянутую шею и острые плечи. Я любил целовать ее плечи. Проводить кончиками пальцев от затылка к лопаткам, ощущая каждый шейный позвонок. Я почувствовал сильное возбуждение впервые с того момента как попал в ад. Когда-то она отзывалась на мои прикосновения. Пока я сам все не испортил.   В окне первого этажа соседнего подъезда зажегся свет и в кухне с короткой тюлевой занавеской появился крупный мужик лет сорока. Его пивной живот нависал над резинкой трусов. Он постоянно зевал, напоминая мне водителя такси, что подвез меня. Я видел, как он набрал воду в чайник и поставил его на плиту. Затем почесал ягодицу и подошел к окну. Он смотрел прямо на меня и я, почувствовав неловкость, отвел глаза в сторону. Что-то в его лице мне показалось знакомым.    Раньше здесь жил Никита Абрамов. Коренастый парень двадцати шести лет. Мы частенько пили пиво вместе в его холостятской квартирке, но друзьями не были. Я помогал ему с ремонтом старой «Бехи» в гараже в двух квартала отсюда. Гараж ему достался от деда, как собственно и квартира. Никита был его единственным любимым внуком, вот все на него и завещал. Оставил двух внучек ни с чем. Как мне помнится, они тогда сильно обозлились на Абрамова и больше с ним не общались. Но Никита от этого не страдал.   Я чуть опустил очки на нос и поверх них еще раз посмотрел на все еще стоящего у окна мужика. Глаза резал яркий свет, но я все же смог узнать в пузатом, осунувшемся мужике Никиту Абрамова! Неужели это тот крепкий паренек, когда-то следивший за своей фигурой? Что с ним черт подери, стало? Поправив очки, я чуть было не вскочил с заборчика и не бросился в его сторону. Он изучал меня, и в какой-то момент мне почудилось, что он, узнал в белобрысом угловатом подростке меня — Кирилла Юдина. Я снял капюшон, помогая ему лучше рассмотреть себя. Взволнованный, потер шею. Никита отошел от окна, а затем вовсе покинул кухню.   Я перевел взгляд на окна своей квартиры. Они по-прежнему оставались темными. Выждав еще немного, я решил подняться на второй этаж и позвонить в дверь. Дольше я ждать не мог. Сознание, что мое время ограничено, не давало покоя. Я боялся не успеть, не только объясниться с женой, но и просто ее не увидеть. Я так и не придумал, что скажу ей. Решил предоставить волю случаю.   Едва я оторвал зад от заборчика, как меня кто-то одернул за плечо, развернул на сто восемьдесят градусов.   — Ты кто и что тебе вообще надо? — спросил Абрамов.    Он стоял в вытянутой футболке и спортивных штанах с бейсбольной битой в правой руке. Я заметил, как на его лице играют желваки. Улыбнулся. Абрамов всегда чуть, что хватался за биту. Будь то пьяные разборки с парнями или ссора между детьми в песочнице.   — Че, скалишься? Бессмертный?! — замахиваясь на меня битой, прорычал Абрамов.    От моей улыбки не осталось и следа.   Зная его достаточно хорошо, могу заверить, Абрамов сначала раскроит череп, а уж после станет разбираться кто прав, кто виноват.   — Да успокойся ты! — приподняв руку над головой, в надежде вовремя перехватить биту, сказал я.    Оценив мой жест за испуг, он опустил биту.   — Не дорос еще, чтоб мне тыкать! — угрожающе постукивая битой по левой ладони, сказал он.   — Извините, в следующий раз буду более тактичен, — ухмыльнулся я, про себя радуясь нашей встрече.   — Умничать будешь в другом месте. А щас вали отсюда, и чтоб я тебя больше здесь не видел, — с этими словами он ткнул меня концом биты в живот.   — Да в чем дело?! — не выдержал я. — У вас, что частный сектор? Почему я не могу посидеть здесь на этом чертовом заборе? И вообще может, я здесь живу!   — Ни хрена подобного! Такого урода я бы запомнил, — парировал Абрамов. — Вас наркоманов развелось как кошек драных. Сидите здесь, а у нас потом, то дети пропадают, то машины в царапинах.   — Я не наркоман…   — А мне похер кто ты! Не наркоман так вор. Я же видел, как ты за квартирами наблюдаешь. Вали пока я полицию не вызвал или того хуже башку тебе не разбил!   Радость от встречи с Абрамовым рассеялась как дым. Я знал, что он не успокоится, пока я не покину двор. А это в мои ближайшие планы не входило. Поэтому я попытался объясниться, найти общий язык.   — Вы правы, я здесь не живу, — начла я. — Но я не наркоман, портящий машины и не вор. Я ищу одну женщину.   — Не рановато тебе женщину искать? — скривился Абрамов.   — В самый раз, — разозлился я.   Абрамов посмотрел на мое лицо. Затем резким движением схватил солнцезащитные очки и сорвал их с меня.    Я прищурился, боясь ожога роговицы.   — Только наркоман будет расхаживать в солнцезащитных очках ночью, — вынес вердикт Абрамов.   Я медленно открыл глаза. Солнце еще не взошло, а фонари уже отключили. Так что мне ничего не угрожало. Я, глядя ему прямо в глаза, выхватил из его лапы очки, вернул их на место.   — Или человек со светобоязнью, — сказал я.   — А, так ты больной, — окончательно смягчился Абрамов. — Тогда понятно. А, к кокой бабе пришел? — Он присел на заборчик, где несколько минут назад сидел я.    Я понял, что без разговора мне от него не избавиться. Присел рядом.   — К Юдиной, — я кивнул головой в сторону своих темных окон.   — Кате что ли? — спросил Абрамов, изучая мой профиль.    Его руки крепче обхватили рукоятку биты, стоявшую у него между колен.  — Да, — отодвигаясь от него, ответил я. — Ты ее знаешь?   Естественно моя жена была знакома с Абрамовым. Они тихо ненавидели друг друга. Она его за то, что он якобы меня спаивает. А он ее за ложные обвинения в непосредственном участии моего пристрастия к спиртному. Но я надеялся, что этим вопросом выясню какие-нибудь подробности о жене.   — Ага, знаю, — ответил он, не сводя с меня глаз. — Только вот не могу понять. Что ее может связывать с таким как ты?   — А что со мной не так? — вопросом на вопрос ответил я.   — Маловат ты для нее.   — Смотря для чего. Для разговора в самый раз. Ты ее часто видишь? — спросил я.   — Уже нет. Переехала она.   — Как переехала? Куда? — запаниковал я.   — Не знаю, она мне не докладывала.   — А как давно? Переехала, — поднимаясь с заборчика, спросил я.   Из подъезда вышел высокий подтянутый  мужчина лет тридцати, в лиловой рубашке и брюках. Он прошел к припаркованному параллельно тротуару «Форду», снял его с сигнализации. Бросив взгляд, в нашу сторону приподняв правую руку, поприветствовал Абрамова. Тот в свою очередь крикнул «Здорово!» и повернулся ко мне.   — Да года два назад, — ответил Абрамов. — А тебе она зачем?   — Увидеть ее хочу. А если повезет, то поговорить. — Я похлопал его по плечу, как старого, доброго товарища: — Спасибо за информацию, и за то, что не проломил мне череп. Рад был тебя повидать.   Абрамов смотрел на меня широко распахнутыми глазами. Так смотрят на психически нездоровых людей.    Я улыбнулся ему широко и открыто. Перемахнул через заборчик, пересек детскую площадку, собираясь пройти дворами к шестнадцатиэтажке где жили мои родители. Я боялся встречи с ними, боялся причинить вред. Мне казалось, что даже в образе девятнадцатилетнего несуразного подростка мама узнает меня. Поэтому я не планировал наносить визитов. Но переезд жены нарушил все мои планы. Единственный кто мог помочь мне найти жену это моя мама.