Глава 1

                   «И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне».  МФ 10:28.1   Я умер десять лет назад. Умер не от старости или болезни, меня сбила машина. Я торопился…, а впрочем, какая разница, куда я торопился? Куда бы я ни шел, я не преодолел и половины пути. Моя неосмотрительность и неосторожность привели меня в могилу. Я был слишком взволнован, чтобы чуть внимательнее смотреть по сторонам. Хотя будь я в сотню раз бдительней, ничего бы не изменилось. Смерть уже поджидала меня, следуя по пятам.    Я сделал всего лишь шаг! Один единственный шаг, спускаясь с тротуара на дорогу, когда черная «волга» вылетела из-за поворота, визжа покрышками. Я не успел и глазом моргнуть, как очутился на гладком пыльном капоте. Разбив лобовое стекло собственным черепом, пролетел, кувыркаясь в воздухе, словно тряпичная кукла пять метров и только после этого приземлился на асфальт, сдирая остатки скальпа о недавно выкрашенный бордюр. Не самая приятная смерть, не правда ли? Водитель же, не заметив моего мимолетного присутствия на капоте своего автомобиля, гнал машину по встречке, продолжая ожесточенно давить на газ, не замечая ничего вокруг, пока не влетел в бетонный столб, и не отдал душу дьяволу.    Я отчетливо помню, как со стонами боли поднялся с дороги. Левая нога отказывалась меня слушаться. Выглядела так, словно прошла через дробилку. Правая рука, вывернутая из сустава, безвольно болталась вдоль тела. Так выглядит кукла с оторванной конечностью, которая держится только благодаря рукаву рубашки. Из головы текла кровь, застилая глаза. Смахивая ее левой рукой с вывернутыми переломанными пальцами, доставлявшими мне не меньше боли, чем раздробленная нога и содранный с черепа скальп, я не понимал, каким чудом уцелел. Мне хотелось кричать, звать на помощь. Воззвать к случайным прохожим и очевидцам аварии, с просьбами отвезти меня в больницу. Но оглядевшись вокруг, я не увидел, ни одной живой души. Ни на дороге, ни на тротуаре, нигде. Люди словно вымерли. Дороги опустели. Исчезли вывески магазинов, аптек, банков и прочего. В спертом, густом, словно туман воздухе повисла глухая тишина. Голубое майское небо заволокли черные тучи. Окружавшие меня многоэтажки приобрели серо-синий оттенок. Так же выглядела и дорога, да и сам воздух. Картина, которую я наблюдал, напоминала город-призрак из фильма ужасов. Не хватало лишь кресла-каталки где-нибудь в отдалении, и пустых мусорных пакетов шуршащих по безлюдным улицам, подхваченных ветром.    Проблема в том, что ветра не было вовсе. Да и кресла-каталки тоже. Были лишь призрачные давящие своей серостью очертания домов. Именно в этот момент я заподозрил, что чуда не произошло — я не выжил. Тогда я впервые осознал истинное значение слова «страх». Я еще никогда в жизни не был напуган так, как в этот самый момент. Охваченный чувством паранойи, я вертел головой из стороны в сторону с такой проворностью, что каждый раз боялся услышать глухой щелчок означающий перелом шейных позвонков. Смахивая неиссякаемый поток крови, заливавший глаза, я старался не моргать, боясь пропустить что-либо важное. Я не понимал, где я нахожусь, и что со мной происходит. Знал лишь, что мир, который я привык наблюдать изо дня в день, исчез. Исчез безвозвратно. Каким-то шестым чувством я понимал, что больше никогда его не увижу. Он избавился от меня как от ненужного хлама. Выбросил в урну, — в которой я сейчас прибывал, — захлопнул крышку. Захлопнул навсегда. Все, что было для меня обыденным: работа, вечеринки с друзьями, выходные перед телевизором, и даже вид из окна собственной квартиры превратилось в нечто потустороннее, далекое, иррациональное. Меня словно выбросили в открытый космос. Я осознал, что больше никогда не увижу свой мир. Никогда!   Чувствуя боль переломанного тела, я попытался присесть на бордюр. И даже успел вынести себе приговор — миллионы лет одиночества в этой помойке, с постоянным ощущением неистовой боли и непрекращающимся кровотечением, застилающим мне зрение, когда услышал перепуганный до чертиков взволнованный мужской голос:   — Эй! Здесь есть кто-нибудь!? — в глухой непроницаемой тишине, он прозвучал слишком громко, словно говоривший приставил к губам мегафон.   Первая мысль, пронесшаяся в моей голове «Я не один!».    Вскочив с бордюра, я уставился в ту сторону, откуда доносился голос.   — Я! Я здесь! — закричал я, поражаясь громкости собственного голоса, всматриваясь в серо-синюю тьму, где едва заметно просматривались очертания двадцать девятой «волги», обнимающей капотом покосившийся столб.   — Твою мать! — воскликнул, невидимый собеседник. Судя по интонации голоса, он ликовал.    Он больше не кричал, его и так было отчетливо слышно, даже если бы он что-то шептал себе под нос.    — Слушай, я тут немного парализован, — уже обращаясь ко мне, вновь заговорил незнакомец. — Ноги совершенно неподвижны. Ты бы не мог подойти, помочь мне?    Я невольно взглянул на свою раздробленную перекошенную левую ногу, ступня которой развернулась на 180  градусов и сейчас смотрела назад. Смахнул кровь с лица, вглядываясь в очертания «волги», мысленно прикидывая расстояние. Метров тридцать, тридцать пять. В состоянии ли я проковылять такой короткий при здоровых конечностях, и такой длинный при травмированных, отрезок пути? И это только до волги. Пострадавшего мужика я так и не увидел, даже размытого силуэта. Что если он еще в двадцати метрах от разбитого автомобиля?   — Я тоже не особо на ходу, — отозвался я. — И не вижу тебя, не могу даже представить, как далеко мне ковылять. — Я говорил спокойно, больше не кричал. А смысл? Мужик и так меня отлично слышал.   — Вот черт! — выругался он. — А «волгу» видишь?   — Вижу.   — Так, вот меня выкинуло из нее! — обрадовался мужик. — Я сижу сейчас в десяти метрах от ее капота.   Так значит к тридцати пяти, прибавляется еще десять. Я опять посмотрел на свою искалеченную ногу. Путь немаленький. Сколько пройдет времени, пока я туда доковыляю? Не успела эта мысль полностью сформироваться в голове, как я обнаружил, что не чувствую в этом месте отсчета времени вообще. Колючие мурашки пробежали вдоль позвоночника. Где я, черт подери, нахожусь? Место, в котором нет времени, и «вечность» здесь звучит вполне определенно. Ни привычных двенадцати месяцев, ни семидневной недели. Нет отчетности. Безвременный поток. Пустой, нескончаемый, ВЕЧНЫЙ!   Знаете, я всегда был атеистом. Этот бред на счет ада и рая, бога и дьявола, не по мне. Я верил лишь в то, что мог почувствовать, увидеть. Придерживался мнения, что даже Парижа может не существовать, по крайней мере, для меня. Ведь я ни разу его не видел. А картинки Эйфелевой башни, блеф и бутафория. Например, я любил рисовать крылатых демонов, избушки для ведьм и прочую несуществующую ерунду. Так что мешало такому же парню как я нарисовать Эйфелеву башню, и выдать ее за реальность? В общем, скептицизм во мне укоренился крепко. Однако не об этом ли говорили верующие? Жизнь после смерти в мире, где нет ни времени, ни болезней… постойте! Какого же лешего меня обжигает болью с головы до пят? Нет гарантий, что я доживу, доковыляв до «финиша», где стоит «волга». Но ведь я уже мертв. Или нет? Что ели у меня есть шанс на спасение? Что если я еще в силах вернуться обратно, в тот мир, где голубое небо и толпы людей? Нет. Сколько бы я не размышлял, подсознательно я знал, что обратного пути не будет.   — Слушай, — позвал я мужика. — Ты не мог бы ползти мне навстречу? — предложение прозвучало глупо, и я невольно рассмеялся. Мужик подхватил мой смех, а после сказал: — Я постараюсь.   — Хотя бы до машины, — добавил я и, стиснув зубы, попрыгал на одной ноге в сторону «волги».   С каждым новым прыжком боль отдавалась во всем теле. Постанывая, скрепя зубами я опирался на раздробленную ногу, словно на старый истертый костыль. Делал глубокий вдох, смахивал кровь с лица (сколько она еще будет течь, ведь уже вытекло больше трех литров), и продолжал прыгать на правой ноге, медленно сокращая расстояния.   Я прошел почти половину пути, когда возле левого заднего крыла волги показалась фигура крепкого, хорошо сложенного мужчины. Он полз на руках, таща за собой парализованные ноги, периодически присаживаясь то на правое то на левое бедро, чтобы перевести дух. В промозглой серо-синей темноте я не мог разобрать его лица, но все же заметил, что оно покрыто такой же маской из крови, что и мое. Глядя на то, как он ловко справляется со своим наполовину действующим телом, я ему позавидовал. Будь у меня подвижна и вторая рука, я бы последовал его примеру и не скакал бы как подстреленный кролик. Но я не мог нормально функционировать, ни верхней половиной тела, ни нижней. В обоих случаях оказался дееспособен лишь наполовину.   Подняв на меня глаза, мужик вдруг расхохотался и я не понял, что его так насмешило, мой внешний вид или встреча с кем-то похожим на человека?   — Неужели я выгляжу так же нелепо? — продолжал хохотать мужик.   — Ты похож на уродца, прячущегося в кабинке туалета в фильме Сайлент Хилл, — сказал я первое, что пришло в голову.   Мужик разразился еще большим хохотом, видимо вспомнив эпизод из ужастика, о котором я упомянул.    Когда он немного успокоился, он как-то странно от меня отмахнувшись, подполз к заднему бамперу «волги» и, навалившись на него спиной, принялся отдыхать. Я же продолжил свой тяжелый, наполненный болью путь.   Едва дотянул до машины, упал на правый бок, рядом с мужиком, при этом вскрикнул от боли.   — Да ты совсем плох, — помогая мне принять сидячее положение, сказал Мужик.    Его руки с огромными бицепсами (которые, не шили ни в какое сравнение с моим тщедушным телом), легко подхватили меня за плечи и подтянули к бамперу, навалив на него спиною. Здесь сидя с ним лицом к лицу, я смог разглядеть его так хорошо, насколько позволяла корка крови на изуродованном лице, с торчащими крошечными осколками лобового стекла. Темные волосы острижены под ежик. Лицо с большими скулами и тяжелой нижней челюстью напоминающей ковш бульдозера. Глубоко посаженные черные глаза, с твердым, расчетливым взглядом. Широкая шея. Крепкий накаченный торс, который обтягивала залитая кровью футболка, выдавал его пристрастие к тренажерному залу.   — Как тебя звать? — отпуская мои плечи, спросил он.   — Кирилл Юдин, — представился я, вглядываясь в его черные глаза. Что-то меня в них настораживало, но я не мог понять что.   — Василий Куликов, — протягивая мне руку, отозвался мужик.    Так как одна рука у меня бездействовала, а вторая была с переломанными вывернутыми пальцами, он потрепал меня по плечу:    — Как думаешь где мы?   Я осмотрелся по сторонам, разглядывая пустынно-призрачную улицу, словно хотел найти  в ней что-то новое. Но в ней ничего не изменилось. Она не стала ни лучше, ни хуже. И я не найдя что ответить просто пожал плечами, о чем тут же пожалел. Правая обездвиженная рука отозвалась острой болью. И я решил не делать лишних движений, уж лучше трепать языком, благо он не пострадал.   — Меня не покидает ощущение, что я умер, — глядя перед собой, сказал Василий, а затем вопросительно посмотрел на меня, будто спрашивая, чувствуя ли я, то же самое.    Я чувствовал. Я понимал, что травмы, причиненные мне во время аварии, несовместимы с жизнью. Будь я в мире, где провел последние двадцать восемь лет, и попробуй пройтись хоть пару метров с содранным скальпом и раздробленной ногой уже давно потерял бы сознание или умер от болевого шока. Будь я в том мире, я бы и вовсе не поднялся. Валялся на обочине, словно истерзанная бездомными собаками плющевая игрушка. Я поймал себя на мысли, что с того момента как поднялся с дороги и увидел призрачно-серый окружающим меня мир стал рассуждать о своей жизни, как о чем-то прошлом. Я понятия не имел, где нахожусь, но был абсолютно уверен, что вся моя привычная не слишком яркая и не особо разнообразная жизнь канула в давно пережитое. Но меня это почему-то не страшило. Да я расстроился, что больше никогда не увижу жену, родителей, друзей, да черт подери даже любовницу, но не был по-настоящему напуган. А пугала меня нынешняя неизвестность. Я не знал где я, и чего мне ожидать.   — Так и есть, мы трупы, — прошептал я, разглядывая переломанные пальцы, которые по идеи должны были распухнуть.    В голове промелькнула картинка — вот я стою на тротуаре, делаю шаг, и меня сбивает черная «волга». Сбивает ЧЕРНАЯ «ВОЛГА»! «Волга», к бамперу которой я сейчас прильнул спиной!    С трудом сглатываю подкативший к горлу сухой ком, поворачиваюсь к водителю, вылетевшему через лобовое стекло и только сейчас чувствую, что от него несет свежим перегаром. Действующая рука опережает мозг, и со всей силы, на которую я способен бьет в ковшеподобную челюсть Василия.    — Сраный кусок дерьма! — выкрикиваю я.   Я в ярости.   Боль пронзает меня от кончиков переломанных пальцев до плеча. Удар оказался сильнее, чем я мог предположить. Василий валиться на бок, а я падаю ничком на асфальт с пронзительными криками боли. Тело агонизирует. У меня не хватает сил, чтобы подняться. Стиснув зубы, чувствую, как Василий пытается меня поднять, продолжаю ругаться:  — Ты убил меня! Убил! Это ты сбил меня на своей чертовой «волге»! Долбаный…   — Да успокойся ты! — прерывает меня Василий.    Он подхватывает меня за плечи, усаживает на прежнее место, и я откидываю назад голову, хватаю ртом спертый, удушливый до невозможности плотный воздух, даже не подозревая, что им мне придется дышать целую вечность. Я по-прежнему в ярости, все так же мечтаю придушить его, но боль сковавшая тело не дает мне такой возможности.   — Я же не специально. Я тебя вообще не видел, — оправдывается Василий. В его голосе звучат нотки раскаянья. — Тем более я ведь не расхаживаю по Земле! Сижу здесь рядом с тобой… мертвый.   — Какое благородство! — язвлю я.    Моему возмущению нет предела. Какой-то идиот набухивается, садится за руль, сбивает ничего неподозревающего жизнерадостного (ну может и не совсем жизнерадостного), человека, убивается сам и сейчас сидит с таким видом, словно его кто-то силком запихнул в машину и заставил давить на газ!   — Может мне еще тебя пожалеть!?   — Можешь и пожалеть, — отвечает Василий. — У меня жена осталась и двое детей…   — Эй! Я не собираюсь слушать твою исповедь! — стиснув зубы, я пытаюсь подняться с асфальта, опираюсь левой рукой о бампер после, о капот.    Не стану я сидеть рядом с собственным палачом. Вернусь обратно к бордюру, откуда поднялся. Усядусь на тротуар и буду вглядываться в серо-синие многоэтажки. Все лучше, чем компания кретина лишившего тебя жизни.   Но я не успел сделать и шагу. Едва я выпрямился, как услышал глухое постукивание подошв об асфальт. Обернувшись на звук, я увидел крепкого молодого мужчину спокойно, даже как-то деликатно идущего прямо к нам. Я замер не в силах оторвать от него глаз. Взволнованное сердце ускорило ритм, с каждым новым ударом все сильнее билось о грудную клетку. Во рту пересохло, и я невольно облизнул губы, почувствовал металлический привкус крови.    В мою здоровую ногу впилась чья-то рука, и я вздрогнул от неожиданности, с трудом удержав крик перепуганного ребенка, что скрывался внутри. Естественно это была рука Василия сидевшего возле меня на асфальте. Он с не меньшим изумлением и любопытством ловил каждое движение приближающегося к нам мужчины.   — Я смотрю, вы уже познакомились, — мягким баритоном заговорил незнакомец, остановившись возле нас.    На его тонких губах играла лукавая полуулыбка. Красные глаза смотрели на нас с не большим любопытством, чем человек может смотреть на табурет. Но я уловил в них едва заметное пламя огня, которое плясало в такт какой-то известной только их хозяину музыке. Когда он устремлял взгляд на меня, я чувствовал жар внутри себя, и все мое тело покрывалось потом, будто я сидел в парилке, а не стоял возле разбитой «волги» в богом забытом месте. Из нагрудного кармана его черного костюма одетого на голое тело и открывающего миру подкаченную гладкую грудь торчал уголок алого шелкового платка. Я еще ни разу в жизни не видел ни одного человека, на котором бы так ладно сидел костюм. Он словно был его второй кожей. Самое поразительное, сколько бы я на него ни глядел, я так и не смог запомнить его лица. Зализанные назад черные как смоль волосы — да. Красные живые с отражением пламени глаза — да. Руки с костлявыми длинными пальцами и аккуратно подточенными птичьими когтями — да. А вот лицо — нет. Его словно и не существовало. Лишь позже я узнал, что наш разум не способен не то что бы различать их лица, но вообще видеть. Так собаки видят мир в черно-белых тонах, не в силах распознать весь спектр разнообразия цветов.   Не дождавшись ответа, мужчина в черном костюме согнул в локте правую руку и в его ладони появился небольшой лист бумаги. Сделав в нем какие-то пометки, он опустил руку (при этом лист исчез так же неожиданно, как и появился), и перевел взгляд на нас.   — Ну, что, — с тем же лукавством вновь заговорил он. — Юдин Кирилл Андреевич и Куликов Василий Борисович. Добро пожаловать в ад!