Глава 24. С десяток портретов.

Предсмертную записку Насти Антон по пути домой, проходя мимо гаража, положил на её полку под горшочек с салатом. Коля просто молчал и на вопросы, задаваемые ему, отвечал грубо и немногосложно, поэтому мы негласно решили его не трогать, но приглядывать за ним. Коля наименее стрессоустойчивый из нас и плохо устаканенный в плане эмоций и нервов человек, кто знает, что он может сотворить. Когда тётя узнала о случившимся, она начала плакать, и так мы с ней проревели почти час. Она посоветовала мне не идти на похороны, чтобы запомнить её такой, какой она была при нашей последней встрече, тётя сказала, что пойдёт вместо меня. Хотя это и похоронами назвать трудно: просто закапывание тела, ведь тех, кто покончил с собой, на кладбище не хоронят, приходится рыть яму где-то в лесу. У меня уже был опыт, и я был готов найти самое живописное и нетронутое людьми место, чтобы самому всё раскопать, я даже мог бы сколотить гроб! Но, в отличие от родителей остальных, родители Насти с нами вообще не общались и не пересекались, поэтому, даже если бы они захотели, за неимением моего номера, они не смогли бы связаться со мной.

Кроме моего ужасного морального состояния, мне стало плохо и физически. Ещё за всю неделю у меня не было таких приступов ярости и болей в сердце, причём всё это одновременно. Боль то отступала, то накрывала новыми волнам с ещё большей силой. У меня из глаз от боли текли слёзы, я катался по постели, вставал на ней на колени и хватался за грудь и за подушку, чтобы восстановить дыхание и не начать бить в стену, отчего может проснуться тётя, хоть она и спит крепко, а также все соседи. В один из моментов, когда меня немного отпустило, я пошёл на кухню делать чай, который мне дала Евгения Николаевна. Чай я специально сделал как можно крепче, чтобы ещё хоть немного взбодриться и не уснуть на уроках.

В четыре часа утра, когда всё ещё только просыпалось, а небо светлело и приобретало персиковый оттенок в стороне востока, я открыл окно нараспашку и сел на подоконник с чашкой чая, надев наушники и включив случайный порядок воспроизведения песен в моём плейлисте. Есть какая-то романтика в том, чтобы слушать через дешёвые проводные наушники песни с чёрной пятёрки с побитым экраном, дыша свежим утренним прохладным воздухом и попивая крепкий, почти горький, чай из заляпанной чашки, которая старше тебя. Зайдя в соцсеть я увидел, что Саша был в сети в два часа, Антон в четыре, а Коля в три. Несмотря на то, что никто из нас не спал этой ночью, в беседе не было никаких новых сообщений — все молчали, никто ни с кем за прошедший вечер и ночь не перекинулся и словом.

Я копался в своей памяти, с трепетом и любовью перебирая моменты прошлого. Может, я не так сильно убиваюсь, потому что ещё не понял, что Настя умерла? Что её больше нет, не существует в этом мире? Для меня она всё ещё жива. Несмотря на то, что я её больше никогда не увижу, несмотря на то, что я не верю ни в ад, ни в рай, я знаю, что она где-то есть и слышит меня, присматривая за нами четырьмя. Что-то этим средовым утром во мне поменялось, но я не понимал, что именно — просто чувствовал.

В школу Коля не пришёл, и это нас начало беспокоить, но мы надеялись, что домработница присмотрит за ним. Она уходит обычно около двух, а через час мы бы смогли дойти и проверить его, но у Антона репетиция к школьному концерту на День Учителя, а Саша идёт на работу в автомастерскую, поэтому к Коле иду я один. Я не знаю, каким образом, но весь наш класс уже прознал о случившимся, Галина Петровна проводила нам беседу перед уроками и сказала, что на неделе к нам зайдёт психолог из какой-то клиники. На завтрак никто из нас не пошёл — ни у кого просто кусок в горло не лез, а тамошний кофе, от которого хотелось блевать, я не мог даже видеть. Из-за того, что Настя была нашей лучшей подругой, мимо проходящие ученики, которые об этом знали, выражали нам соболезнования и говорили не отчаиваться. Хоть и слова были банальными, но те, кто говорил это искренне, разжигали в моём сердце какой-то огонь надежды в лучшее в людях, который был уже давно угасшим.

Из-за того, что я не спал и рано ушёл, чтобы не терять время, я пропустил дождь. Моё настроение было максимально испорченным до тех пор, пока я случайно не наткнулся в рюкзаке на зонт, который я так и не вернул владельцу, и который должен был послужить хорошей темой для разговора со Светой.

Я вышел из школы с зонтом в руке и шёл, смотря под ноги и меря глубину луж, как в одной из них, которая была вдалеке, увидел отражение жёлтого дождевика. С испугу, что я наткнулся на Коралину, и сейчас мне приделают пару пуговиц не туда, куда бы мне хотелось, я поднял свой взгляд. Впереди меня шла девочка без зонта, накинув на себя свою жёлтую куртку, и, засунув руки в карманы, шла хмуро, смотря себе под ноги. Эта яркая жёлтая куртка пятном висела в гардеробе соц-экономического класса рядом с белой ветровкой, которую я знал — ветровкой Милины. Она ходит в ней уже который год и так или иначе попадалась мне на глаза, а отпечаталось у меня это в памяти, потому что я был очень удивлён тем, как ветровка за несколько лет не поставила на белой куртке ни единого пятнышка, и она не стала серой. А я помнил, что Настя говорила, как Света общается и часто ходит с Милиной по школе, поэтому я решил рискнуть и, мысленно заручившись поддержкой и удачей у Насти, уверенным и быстрым шагом пошёл к ней.

Когда я поднял зонт над ней, то понял, что идти на приличном друг от друга расстоянии, чтобы она не подумала, что я какой-то извращенец, и не нарушать никакие правила интеллигенции, не получится. Поэтому, покопавшись в левом кармане и убедившись, что там нет ничего, что могло бы испортиться от влаги, вышел почти всей левой стороной из-под зонта и укрыл им полностью Свету, чтобы она не промокла ещё сильнее нынешнего.

Заметив что-то неладное, она замедлила шаг, потом резко подняла голову и, повернувшись ко мне, слегка подпрыгнула. Видимо, способность ходить бесшумно я перенял от тёти, которая вечно меня пугала, вламываясь в мою комнату.

Настя говорила, что я должен быть более общительным и менее угрюмым, но мои брови сами по себе, будто по рефлексу, ползут ближе к переносице, нижняя челюсть рядом зубов прижимается к верхней, а шея слегка напрягается. И если с этим я поделать ничего не мог, то поздороваться первым — не так трудно. Она несколько секунд смотрела на меня своими зелёными глазами, в которых были всполохи, будто в них взрывались вселенные, и я залип на несколько секунд, как понял, что я облажался — она первая со мной поздоровалась.

— Привет и спасибо.

Она улыбнулась, и в груди начало противно щекотать. Чтобы не улыбнуться ей в ответ, как дебил, я прокашлялся в сторону.

— Привет.

— Ты меня, можно сказать, спасаешь второй раз — я в тот день чуть с голоду не умерла, а той порцией, которую мне дали, мне бы еле хватило утолить голод.

— Да просто это как-то несправедливо. Она ещё так на тебя глянула, как будто... как будто лимон целиком съела.

Чёрт! Я чуть при девочке, которая выглядит очень воспитанно и культурно, которая мне нравится, не сказал слово «говно», молодец, просто десять из десяти, тётя была бы горда тобой. Мне стало очень не по себе, потому что я только сейчас осознал насколько мы разные. Хоть я и считаю себя воспитанным, можно даже сказать, благовоспитанным джентльменом, но своей культурностью я могу посветить только на лестнице в чьём-нибудь подъезде, пока распиваю банку пива, заедая купленными конфетками на развес по скидке в «Пятёрочке».

— Как тебя зовут? Видимся второй раз, а я даже не знаю твоего имени.

Я мгновенно заставил себя успокоиться и перестать нервничать, чтобы не выглядеть, как тупой придурок.

— Даня. А тебя?

Хоть я и знаю её имя, но мне бы хотелось, чтобы она сама мне его сказала.

— Света.

— Приятно познакомиться, – я не сдержался и улыбнулся.

Возможно, если бы это имя произнесла какая-то другая Света, мне было бы всё равно. Но когда она назвала своё имя, оно показалось мне лучшим из всех, существующих в мире.

— Взаимно.

Она была такой спокойной и непринуждённой, что мне стало стыдно за себя. Нужно быть более адекватным и не вести себя слишком эмоционально, как пятилетний малыш, который увидел миленького котёнка. Я сделал пару глубоких вдохов и успокоился.

— А в каком ты классе?

— В 10 «П».

— О, так ты из гуманитарного? – я кивнул. – А я тебя почему-то не видела на физкультуре? Ты ушёл раньше с урока?

Кажется, сама вселенная хочет выставить меня полным лохом перед ней.

— Ну... – я засмеялся и схватился пальцами за шею, чтобы моя голова не лопнула от стыда. – Я упал с турникета, и меня не отпустили обратно на урок.

Она слегка округлила глаза и слабо улыбнулась.

— Ну с тобой же всё в порядке? – я молча кивнул, хотя в данный момент это была ложь — я совершенно не в порядке.

Итак, за пару минут разговора со Светой я: чуть не выругался, словно быдло, вёл себя, как молчаливый чмошник и сказал, что рухнул с турника, и меня бедного хрупкого мальчика не пустили играть в волейбол, держу планку, как всегда ущербно.

Но потом я переключился на другое: сколько мы говорим, она всегда первая задаёт вопросы, тем самым продвигая наш разговор. И сейчас она молчала, возможно ожидая, что я начну разговор первым. Но о чём спросить, чтобы это не было невпопад и не выглядело жалкой попыткой начать разговор? Я думал, упорно перебирая темы для разговора. Ну вот почему сам с собой наедине я могу найти кучу тем, но не собеседника, но как появляется собеседник, перед которым могу блеснуть своей разносторонностью, в моей голове хоть камнем покати? Вдруг она подумает, что я скучный? Хотя, как я только что понял, это действительно так, так что, хотя бы общим у нас будет не разговор, а негласное открытие.

— Можно тебя спросить?

— А?

Её вопрос вырвал меня из своих мыслей и накручивания самого себя и был словно гром среди ясного неба. Я дёрнулся и уставился на неё. Света снова улыбнулась, но я уже натренированный, поэтому ни одна мышца на моём лице не дрогнула.

— Я могу кое-что у тебя спросить?

— Конечно.

— Откуда у тебя этот зонт? Очень похож на мой.

Я запнулся и чуть не рухнул лицом в лужу. Да что же это такое-то! Что не срачка, так болячка: теперь, кроме всего ранее перечисленного, она посчитает меня вором. И было бы что красть — какой-то зонт.

Когда я споткнулся, Света придержала меня за локоть. И как я раньше до этого не додумался? Одновременно я и не хотел, чтобы она меня отпускала, но и хотел, потому что эта дорога из школы была самой эмоциональной в моей жизни, я просто не переживу, если ещё что-то случится. У меня паника.

Вскоре я снова шёл твёрдо и уверенно, выпрямившись, и почувствовал лёгкое разочарование, когда она всё же отпустила мой локоть. Наверно, из-за этого я смог хоть немного прийти в себя и начать пытаться оправдаться.

— Ну... как тебе сказать...

— Ты его взял из гардероба моего класса?

Я молчал, смотря чуть вперёд и себе под ноги, как услышал:

— Так это ты украл у меня зонт?

— Я не крал! – все воры так говорят, мой хороший. – Правда, я... я позаимствовал... но я правда хотел его вернуть! Но то времени не было, то я забывал. Я правда хотел вернуть, ты не подумай...

Вдруг она засмеялась. Я не понял отчего, но представив, как мои жалкие оправдания выглядят со стороны, сразу всё стало ясно.

— Успокойся, успокойся, я же не обвиняю тебя.

Я грёбанный паникёр. Хотел вести себя сдержанно и не как придурошный, но не судьба.

Мы начали сворачивать в сторону одного из подъездов, замедляя шаг. Я сложил зонт и протянул его Свете, на что она отмахнулась. Как это мне понимать? Это она попрощалась так?

— Это твой зонт.

— Но сейчас дождь, как ты дойдёшь до дома?

Так она из-за этого...

— Будем считать, это мой подарок тебе.

Не знаю: она правда беспокоилась за меня или делала это чисто из вежливости, но мне было очень приятно. Я теперь не смогу себе оставить зонт, зная, что он принадлежит Свете.

Я улыбнулся, опустил голову и покачал ею. В тот день лил дождь, она ушла без него, а значит, промокла до нитки, и, если я оставлю зонт у себя, то, смотря на него, у меня каждый раз будет сжиматься сердце.

— Завтра я тебе его верну.

— Ох... Как хочешь. Пока.

— Пока.

Я на автомате, привыкнув прощаться с ребятами, чуть не обнял её, и, подавив свой порыв, смог неловко кивнуть.

Развернувшись, я пошёл на поиски стены, об которую мог хорошенько долбануться головой и забыть всё то, что сейчас случилось, чтобы эта прогулка от школы не стала одним из тех неловких воспоминаний, которые будут приходить мне перед сном и мешать уснуть. Но до меня дошло, что эта часть района очень мне знакома — недалеко отсюда жил Коля, к которому я и планировал зайти.

С этим накручиванием самого себя я совсем не заметил, что вся моя левая сторона промокла насквозь. Я обернулся, но Светы уже у подъезда не было. Решив, что мне тоже пора бы уже вернуться к своим делам, я пошёл в сторону дома Коли.

У его подъезда уже стоял под зонтом знакомый мне мальчик. Антон с недовольным лицом поглядывал на свои наручные часы, видимо, ожидая меня, а когда увидел на горизонте, то вскинул брови, а на его лице появилось высокомерное выражение, желавшее услышать оправдания.

— Я встретил Свету и дошёл с ней до её подъезда, – на ходу сказал я.

— То есть, ты теперь знаешь, где она живёт? А можно спросить — она была в курсе того, что ты шёл с ней, или ты держался на расстоянии в десять шагов, хренов сталкер?

— Заткнись, – я, улыбаясь, хлопнул его по спине.

Мы молча по лестнице дошли до квартиры Коли и позвонили в звонок. За дверью послышалось приглушённое жужжание и быстрые шаги. Я уже набрал воздух в лёгкие, чтобы поприветствовать Колю, но вместо него на пороге стояла домработница Роза Валентиновна.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, мои хорошие! – эта пухлая женщина нас хорошо знала, ведь работала у семьи Коли с самого его детства, заодно являясь его няней до недавнего времени. – Я так рада, что вы пришли.

— Что-то случилось? – спросил Антон.

Роза Валентиновна тяжело выдохнула, и её выражение лица стало максимально горьким.

— Коля заперся у себя в комнате и не выходит с самого утра. Я иногда подхожу и спрашиваю, не нужно ли ему что-нибудь покушать принести или прибраться, а он только тихо отказывается.

— Можно нам войти?

— Да, конечно, проходите, – Роза Валентиновна отошла от входа, давая нам зайти.

Мы с Антоном прошли к двери, которая вела в комнату Коли и тихо в неё постучали.

— Я же сказал, что мне ничего не надо.

Мы с Антоном переглянулись. Голос Антона был максимально убитым и вялым.

— Коля это мы: я и Антон.

— Открой нам дверь.

Коля несколько секунд помолчал, прежде чем ответить.

— Она открыта.

Я дёрнул ручку и толкнул дверь, из-за чего послышался звон и одновременно испуганный выкрик Антона. Я посмотрел на пол и увидел, что дверь, пока открывалась, снесла несколько пустых тёмно-зелёных бутылок. Из меня непроизвольно вырвался тяжёлый выдох, но когда поднял взгляд выше, то резко сделал вдох, и моя кровь похолодела. На нас с Антоном смотрело с пару десятков карих глаз. Я встал как вкопанный и только через несколько секунд понял, что это всё — разномасштабные одинаковые портреты, но менее жутко от этого не стало. По полу кроме нескольких бутылок были разбросаны кисти, тюбики с краской, некоторые из которых вытекли и испачкали пол, какие-то тряпки, пустые чашки, из-за которых остались коричневые окружности на полу и несколько фотографий с наших общих посиделок.

— Твою мать... – прошептал Антон.

Я оглядел комнату. На стуле у холста сидел Коля, будто не замечая нас, и дорисовывал очередной портрет. Эта девушка была нам троим прекрасно знакома. Я насчитал тринадцать Настиных портретов, не считая тот, что заканчивал Коля. Я прошёл чуть в сторону, чтобы увидеть его лицо. На его ухоженной коже, за которой он следил, выскочило несколько красных прыщиков, которых ещё вчера не было. Его глаза были сосредоточены на рисунке, а рука, в которой была кисть, делала то аккуратные и трепетные взмахи, то нервно делала размашистые мазки.

— Коль? – я попытался спросить аккуратно.

— М? – он не удостоил меня даже взглядом.

— Это всё ты нарисовал?

— Да.

— Ты спал сегодня?

— Нет.

— Давай ты сейчас пойдёшь умоешься и почистишь зубы, а потом пойдёшь с Антоном ко мне?

— Нет, – он стал говорить чуть громче и более раздражённо.

— Ты уверен... – попытался заговорить Антон.

— Нет, – его брови начали сходиться на переносице, а голос приобретал оттенки истеричности. – Я должен нарисовать, должен, но у меня ничего не получается... – Коля говорил торопливо, будто в бреду.

Я всё ещё пытался и тихо его позвал.

— Коль...

Вдруг он резко с размаху скинул холст, который упал на пол, захватив с собой банку с водой, палитру и краски. Всё это рухнуло на пол. Коля вскочил со стула и повернулся к нам. От его бешеного, потерянного и горького выражения лица мне стало страшно, ведь такие эмоции совсем не подходили Коле, таким его не видел никто из нас. Он выглядел как сумасшедший.

— У меня не получается! Не получается!!! – он схватился за голову. – Я не могу её нарисовать, что-то вечно не так! – я и Антон стояли и молча слушали, иногда переглядываясь друг с другом. – У неё были не такие глаза, в них нет того, что было в её! Я не могу это изобразить!!! – Коля кричал чуть ли не надрываясь. – Я пересмотрел все её фотографии, что у меня были, но в них было то, чего нельзя перенести на холст!

На самом деле, в портретах, нарисованных Колей действительно чего-то не хватало. Они были анатомически точны, правильны по светотени, цветовой гамме, но всё равно в глазах, нарисованных Колей, не было чего-то, что было в глазах Насти.

Коля начал горько реветь.

— Вдруг я забуду, как она выглядит?! Ну почему, почему, почему?! – его колени уже потрясывались. – Она была первой, кто принял меня таким, какой я есть, она была единственной в этом мире, кто меня понимал! Почему она не дала мне себя понять?!

— Пойдём на улицу, ты тут загниёшь окончательно, – твёрдо сказал Антон.

— Нет!

— Антон прав, ты должен выйти и подышать хотя бы свежим воздухом.

— Нет, отстаньте все от меня!

— Но так нельзя, – я чувствовал, что Антон становился всё более и более раздражённым.

— Что я буду без неё делать?!

— «Что я буду без неё делать?» – сказал позади меня тихо Антон. – Всё, меня это достало, – я обернулся на него. – Что? – он скрестил руки на груди и округлил глаза. – Если ему нравится страдать и не двигаться вперёд, то пусть! Пусть этот эгоист и нытик сидит и спивается тут, словно...

— Антон, – я попытался его тихо предупредить, что тот переступает черту.

На секунду он замолчал, а после хмуро сказал:

— Зачем кидать утопающему спасательный круг, если он сам привязал к своей шее камень? – Антон развернулся и пошёл из комнаты. – Я жду у подъезда.

Уходя, он закрыл за собой дверь. В комнате воцарилась тишина: я стоял посреди комнаты и смотрел на Колю, который сел на стул в позу кучера, зарывшись пальцами в волосах. Я немного успокоился, и мне уже не было так жутко. Я тихо подошёл к Коле.

— Коля, ты... ох... – я не знал, что сказать.

— Не надо, уходи.

— Что? – он меня прогоняет?

— Я сказал тебе уходить.

— Почему? Ты не хочешь меня видеть?

— Я... нет... – он, кажется, как и я не знал, что сказать. – Антон прав, я — нытик. Дай нытику поныть.

Он ещё какое-то время молчал, прежде чем вскочил на ноги и повернулся ко мне, снова придя в какое-то неистовство.

— Что ты тут стоишь?! Думаешь, я передумаю, сразу повеселею и пойду с вами?!

— Успокойся, я понимаю тебя...

— Нихрена ты не понимаешь меня! Совершенно!

Я, кажется, тоже начал злиться. Нужно держать себя в руках, чтобы не психануть, как Антон.

— Прекрати, пожалуйста.

— А то что?! Уйдёшь, как и твой дружок?!

— Он наш друг, – по сравнению с его голосом, мой был спокойным и тихим.

— Он мне не друг! – проревел Коля, от такого заявления я впал в ступор. – Мелочный, высокомерный, нахальный, сколько говна он сделал нам! И я не про тот случай, а вообще! Ты почему-то забыл, как он постоянно творил всякое вместе с нами, а когда приходило время огребать, убегал, поджав хвост?! Если он что-то знал, то не давал списывать, а как сам чего-то не догонял, то доставал всех и сразу?! Эта ерунда многок может сказать о нём, как о человеке... Я не считаю его своим другом, он мне чужой человек!

Я, конечно, помню это, но всё же это то, какой Антон и есть. Каждый человек с говнецом, просто не существует идеальных людей, есть те, кто может удержать своё говно в себе или замаскировать его, спрятав где-нибудь и попрыскав духами, чтобы скрыть вонь. У Антона это не получается, хотя он даже и не старается, в особенности перед нами. В этом есть его искренность.

— Но раньше же всё было хорошо.

— Вот именно, что раньше! Не сейчас, а раньше! Посмотри! Настя мертва! М-Е-Р-Т-В-А! А он даже и не грустит, посмотри, это существо не склонно к сопереживанию!

— Коля!

Я махнул рукой со злости, и только я это сделал, как, как будто из-за порыва ветра, эскизы, лежавшие на полу, шторы, взлетели в воздух. Окна при этом были плотно закрыты. Коля не обратил на это внимания, потому что был занят другим — недовольными восклицаниями, а я, не верящий во что-то сверхъестественное, на миг засомневался. Я с опаской осмотрел свою правую ладонь. Меня вырвали из задумчивости крики Коли.

— Что Коля, ну что?! Если ты не хотел это слушать, то ушёл бы, когда я тебе говорил!

Я молчал и смотрел на него.

— Проваливай! – Коля начал выталкивать меня из комнаты. – Проваливай, проваливай, проваливай!

— Хорошо, хорошо, – я остановился и убрал его руки от себя. – Пока.

Я ушёл, в душе жалея Колю. Несмотря на то, что он наговорил, я его понимал, как и то, что он всё это наговорил на эмоциях, из-за которых все его мысли были утрированы. Но несмотря на это, я чувствовал, что уже тоже с трудом сохранял холодное выражение лица и спокойный голос. Если бы я пробыл в той комнате ещё минут пять, то орал бы вместе с Колей.